мужчине препятствовать!
- Ах, мой друг, да как же ему не препятствовать, когда он в этих своих
трех волнениях неведомо чего хочет, и ему вдруг вздумается куда-то ехать, и
он сам не знает, куда ехать.
- Знает небось.
- Нет, не знает. "Мне, говорит, три волнения надоели, и я хочу от них к
самому черту в ад уехать". Золовки пугаются и просят меня: "Разговори его!"
Я и говорю: "Туда дороги никто не знает, сиди дома". - "Нет, говорит,
Мармартын, нет; нужно только на антихристова извозчика попасть, у которого
шестьсот шестьдесят шестой нумер, - тот знает дорогу к черту".
И пристанет вдруг ко мне: "Уйдем, Переносица, со мною потихонечку из
дома и найдем шестьсот шестьдесят шестой нумер и поедем к дьяволу! Что нам
еще здесь с людьми оставаться! Поверь, все люди подлецы! Надоели они!" И так
упросит, что даже со слезами, и жаль его станет.
- И неужели вы с ним ездили? - спросила Аичка.
- Да что, мой друг, делать. По просьбе золовок случалось, - отвечала
Марья Мартыновна. - Как своя в доме у них привыкла, и когда, бывало, сестры
просят:
"видишь, какой случай выдающийся, прокатись с ним за город, досмотри
его", - я и ездила и все его глупые шутки и надсмешки терпела. Но только в
последний раз, когда докончательный скандал вышел, он меня взял насильно.
- Как же он мог вас насильно взять?
- Я в лавке себе сапоги покупала и очень занялась, а приказчик обмануть
хочет и шебаршит: "Помилуйте... первый сорт... фасон бамбе, а товар до
того... даже Миллера". А он входит - и вдруг ему увертюра московского
воспоминания в лоб вступила - "Я, - говорит, - мать Переносица, ехал и тебя
увидал и очень нужное дело вспомнил: отбери мне сейчас шесть пар самых
дорогих сапожков бамбе и поедем их одной даме мерить". Я говорю: "Ну вас к
богу!" - а он говорит: "Я иначе на тебя сейчас подозрение заявлю".
- Ишь какой, однако, прилипчивый!
- Ах, ужасный! совершенно вот как пиявок или банная листва - так и не
отстанет. И чего ты хочешь: как его образумить? Во-первых, кутила, а
во-вторых, бабеляр, и еще какой бабеляр! Как только напосудится, так и
Крутильду забыл, и сейчас новое ударение к дамской компании, и опять
непременно не какие попало дамы, а все чтобы выдающиеся, например ездовщицы
с аренды из цирка или другие прочие выдающиеся сужекты своего времени. А
угощать благородно не умел: в каком хочешь помещении дезгардьяж наделает,
всего, чего попало, натребует и закричит: "Лопайте шакец-а-гу!" Многие,
бывало, обидятся и ничего не хотят или еще его "свиньей" назовут, но ему все
ничего, шумит:
"Глядите, инпузории, в пространство, что я могу: я не плотец Скопицын,
который с деньгами запирался, а я со всеми увертюрами живу!" И сейчас и
начнет свою первую обыкновенную увертюру: всю скатерть с приборами на пол, а
платить - "убирайся к черту".
Того и гляди, что его когда-нибудь отколотят.
Я это и говорю его сестрам: "Как хотите, а, по-моему, его надо молитвою
избавить от его бесстыдства", и Афросинья сейчас этому и обрадовалась; но он
сам ни за что и слышать не хотел о молитвах.
"Постанов вопроса, - говорит, - такой: что я - порченный, что ли, чтобы
меня отмаливать? Я в духовных делах сам все знаю: я пил чай у преосвященного
Макариуса и у патриарха в Константинополе рахат-лукум ел, и после них мне
теперь в молитвах даже сам Мономах не может потрафить".
Разуме
- Ах, мой друг, да как же ему не препятствовать, когда он в этих своих
трех волнениях неведомо чего хочет, и ему вдруг вздумается куда-то ехать, и
он сам не знает, куда ехать.
- Знает небось.
- Нет, не знает. "Мне, говорит, три волнения надоели, и я хочу от них к
самому черту в ад уехать". Золовки пугаются и просят меня: "Разговори его!"
Я и говорю: "Туда дороги никто не знает, сиди дома". - "Нет, говорит,
Мармартын, нет; нужно только на антихристова извозчика попасть, у которого
шестьсот шестьдесят шестой нумер, - тот знает дорогу к черту".
И пристанет вдруг ко мне: "Уйдем, Переносица, со мною потихонечку из
дома и найдем шестьсот шестьдесят шестой нумер и поедем к дьяволу! Что нам
еще здесь с людьми оставаться! Поверь, все люди подлецы! Надоели они!" И так
упросит, что даже со слезами, и жаль его станет.
- И неужели вы с ним ездили? - спросила Аичка.
- Да что, мой друг, делать. По просьбе золовок случалось, - отвечала
Марья Мартыновна. - Как своя в доме у них привыкла, и когда, бывало, сестры
просят:
"видишь, какой случай выдающийся, прокатись с ним за город, досмотри
его", - я и ездила и все его глупые шутки и надсмешки терпела. Но только в
последний раз, когда докончательный скандал вышел, он меня взял насильно.
- Как же он мог вас насильно взять?
- Я в лавке себе сапоги покупала и очень занялась, а приказчик обмануть
хочет и шебаршит: "Помилуйте... первый сорт... фасон бамбе, а товар до
того... даже Миллера". А он входит - и вдруг ему увертюра московского
воспоминания в лоб вступила - "Я, - говорит, - мать Переносица, ехал и тебя
увидал и очень нужное дело вспомнил: отбери мне сейчас шесть пар самых
дорогих сапожков бамбе и поедем их одной даме мерить". Я говорю: "Ну вас к
богу!" - а он говорит: "Я иначе на тебя сейчас подозрение заявлю".
- Ишь какой, однако, прилипчивый!
- Ах, ужасный! совершенно вот как пиявок или банная листва - так и не
отстанет. И чего ты хочешь: как его образумить? Во-первых, кутила, а
во-вторых, бабеляр, и еще какой бабеляр! Как только напосудится, так и
Крутильду забыл, и сейчас новое ударение к дамской компании, и опять
непременно не какие попало дамы, а все чтобы выдающиеся, например ездовщицы
с аренды из цирка или другие прочие выдающиеся сужекты своего времени. А
угощать благородно не умел: в каком хочешь помещении дезгардьяж наделает,
всего, чего попало, натребует и закричит: "Лопайте шакец-а-гу!" Многие,
бывало, обидятся и ничего не хотят или еще его "свиньей" назовут, но ему все
ничего, шумит:
"Глядите, инпузории, в пространство, что я могу: я не плотец Скопицын,
который с деньгами запирался, а я со всеми увертюрами живу!" И сейчас и
начнет свою первую обыкновенную увертюру: всю скатерть с приборами на пол, а
платить - "убирайся к черту".
Того и гляди, что его когда-нибудь отколотят.
Я это и говорю его сестрам: "Как хотите, а, по-моему, его надо молитвою
избавить от его бесстыдства", и Афросинья сейчас этому и обрадовалась; но он
сам ни за что и слышать не хотел о молитвах.
"Постанов вопроса, - говорит, - такой: что я - порченный, что ли, чтобы
меня отмаливать? Я в духовных делах сам все знаю: я пил чай у преосвященного
Макариуса и у патриарха в Константинополе рахат-лукум ел, и после них мне
теперь в молитвах даже сам Мономах не может потрафить".
Разуме