ить с морскими голованерами. Где он едет, там уж
шум и гром на весь свет, а домой приедет - чтобы сейчас ему была такая
тишина, какой невозможно. Жена у него была писаная красавица и смиренница,
так он ее до того запугал, что она, бывало, если и одна сидит да ложечкой о
блюдце стукнет, то сейчас сама на себя цыкнет и сама себе пальцем пригрозит
и "дуру" скажет. Но он с нею все-таки ужасно обращался и в гроб ее сбил, а
как овдовел, так и жениться в другой раз не захотел: сына Петю в немецкий
пансион отдал, а сам стал жить с француженками и все мимоноски туда сплавил.
Думали: кончен наш Николай Иванович "выпевающий", но он опять выплыл:
пристал к каким-то в компанию делать постанов вопроса, и завели они
подземельный банк, и опять стал таскать при себе денег видимо и невидимо и
пошел большие количества тратить на польскую даму, Крутильду Сильверстовну.
Ее имя было Клотильда, но мы Крутильдой ее называли, потому что она все,
бывало, не прямо, а крутит, пока какое-то особенное ударение ко всем его
чувствам сделает, и тогда стоит ей, бывало, что-нибудь захотеть и только на
ключ в спальне запереться, а его к себе не пустить, так он тогда на что
хочешь сделается согласен, лишь бы вслед за нею достигнуть.
- Вот это так и следует! - заметила Аичка.
- Да, да; это правда. Он для нее и по-французски стал учиться, а когда
сын свое ученье кончил, он его из дома прогнал. Придрался к тому, что Петя
познакомился с Крутильдиной племянницей, и отправил его с морскими
голованерами навкруг света плыть, а Крутильда свою племянницу тоже прогнала,
а та была молоденькая и милиатюрная, а оказалась в тягости, и бог один
знает, какие бы ее ожидали последствия. А сам уж не знал, чем тогда своей
Крутильде заслужить: ходил постоянно завит, обрит и причесан, раздушен и
одет а-ля-морда и все учился по-французски. Стоит, бывало, перед зеркалом и
по ляжкам хлопает и поет: "Пожолия, пополия". А тут вдруг кто-то в ихних
бумагах в подземельном банке портеж и сделал. Страшная кучма народу
толпучкой бросилась, чтобы у них свои деньги вынимать, и он до того не в
себе домой приехал, что кричит:
"Запри скорей ножницы и принеси мне калитку!" И еще сердится, что этих
его слов не понимают! Мы думали, что он с ума сошел, а это он испугался
падежа бумаг и привез к нам какие-то пупоны стричь, да так все и потерял и
за эту стрижку под суд попался, но на счастье свое несчастным банкрутом
сделан. Ну, тут Крутильда его, разумеется, было бросила, а сестра, Маргарита
Михайловна, взяла его к себе в службу и все дела ему поручила. Он же год и
два простоял хорошо, а потом опять где-то с голованерами встретился и как
раз напосудился и так застотертил, что никак его нельзя было успокоить.
Маленький удерж недели на две сделает, а потом опять ударит и возвращается
домой с страшными фантазиями - называет одну сестру Бланжей, а другую
Мимишкой... не понимает, где себя воображает. А станешь просить его, чтобы
он вел себя степеннее, он сейчас: "Что такое? Как ты смеешь? Давно ли ты на
домашнего адвоката курс кончила? А я на этих увертюрах с детства воспитан!"
И всегда в это время у него со мной ссора, а потом после ужасно поладит и
шутит: "Мармартын, мой Мармартын, получай с меня алтын", и опять до новой
ссоры.
- А вы зачем встревали?
- Для золовок - золовки просили.
- Мало ли что! Разве можно
шум и гром на весь свет, а домой приедет - чтобы сейчас ему была такая
тишина, какой невозможно. Жена у него была писаная красавица и смиренница,
так он ее до того запугал, что она, бывало, если и одна сидит да ложечкой о
блюдце стукнет, то сейчас сама на себя цыкнет и сама себе пальцем пригрозит
и "дуру" скажет. Но он с нею все-таки ужасно обращался и в гроб ее сбил, а
как овдовел, так и жениться в другой раз не захотел: сына Петю в немецкий
пансион отдал, а сам стал жить с француженками и все мимоноски туда сплавил.
Думали: кончен наш Николай Иванович "выпевающий", но он опять выплыл:
пристал к каким-то в компанию делать постанов вопроса, и завели они
подземельный банк, и опять стал таскать при себе денег видимо и невидимо и
пошел большие количества тратить на польскую даму, Крутильду Сильверстовну.
Ее имя было Клотильда, но мы Крутильдой ее называли, потому что она все,
бывало, не прямо, а крутит, пока какое-то особенное ударение ко всем его
чувствам сделает, и тогда стоит ей, бывало, что-нибудь захотеть и только на
ключ в спальне запереться, а его к себе не пустить, так он тогда на что
хочешь сделается согласен, лишь бы вслед за нею достигнуть.
- Вот это так и следует! - заметила Аичка.
- Да, да; это правда. Он для нее и по-французски стал учиться, а когда
сын свое ученье кончил, он его из дома прогнал. Придрался к тому, что Петя
познакомился с Крутильдиной племянницей, и отправил его с морскими
голованерами навкруг света плыть, а Крутильда свою племянницу тоже прогнала,
а та была молоденькая и милиатюрная, а оказалась в тягости, и бог один
знает, какие бы ее ожидали последствия. А сам уж не знал, чем тогда своей
Крутильде заслужить: ходил постоянно завит, обрит и причесан, раздушен и
одет а-ля-морда и все учился по-французски. Стоит, бывало, перед зеркалом и
по ляжкам хлопает и поет: "Пожолия, пополия". А тут вдруг кто-то в ихних
бумагах в подземельном банке портеж и сделал. Страшная кучма народу
толпучкой бросилась, чтобы у них свои деньги вынимать, и он до того не в
себе домой приехал, что кричит:
"Запри скорей ножницы и принеси мне калитку!" И еще сердится, что этих
его слов не понимают! Мы думали, что он с ума сошел, а это он испугался
падежа бумаг и привез к нам какие-то пупоны стричь, да так все и потерял и
за эту стрижку под суд попался, но на счастье свое несчастным банкрутом
сделан. Ну, тут Крутильда его, разумеется, было бросила, а сестра, Маргарита
Михайловна, взяла его к себе в службу и все дела ему поручила. Он же год и
два простоял хорошо, а потом опять где-то с голованерами встретился и как
раз напосудился и так застотертил, что никак его нельзя было успокоить.
Маленький удерж недели на две сделает, а потом опять ударит и возвращается
домой с страшными фантазиями - называет одну сестру Бланжей, а другую
Мимишкой... не понимает, где себя воображает. А станешь просить его, чтобы
он вел себя степеннее, он сейчас: "Что такое? Как ты смеешь? Давно ли ты на
домашнего адвоката курс кончила? А я на этих увертюрах с детства воспитан!"
И всегда в это время у него со мной ссора, а потом после ужасно поладит и
шутит: "Мармартын, мой Мармартын, получай с меня алтын", и опять до новой
ссоры.
- А вы зачем встревали?
- Для золовок - золовки просили.
- Мало ли что! Разве можно