ренебрегать, - и действительно, так начал жить, что как будто он мне и не
муж.
- А за это вы могли на него его начальству жаловаться.
- Я и жаловалась. Главный доктор его призвал и при мне же ему стал
говорить: "Флердоранж! что же это?" А он начал в свое оправдание объяснять:
"Помилуйте, ваше превосходительство, - это немыслимо: в ней игла ходит", и
опять и этот тоже пошел мотивировать. Главный доктор даже удивился: велел
мужу выйти, а мне говорит: "Что же вы после этого хотите, чтобы я какое
распоряжение сделал? Я не могу. Если вы с иглою, то я только и могу вам
посоветовать: молитесь, чтобы из вас скорее игла вышла".
- Ишь, какая вы, Мартыновна, на мужское расположение к себе несчастная!
- Да, Аичка, да! За что молоденькую ласкали, за эту милиатюрность и
легкость, за то самое потом от мужей ничего я не видала, кроме холодности и
оскорбления. Особенно этот подлекарь, - он даже не хотел меня иначе
называть, как "индюшка горбатая", и всякую ложь на меня сочинял. "Я,
говорит, по анатомии могу доказать, что у тебя желудок и потом спина, и
больше ничего нет". Но господь же бог истинно милосерднейший, - он меня
скоро от обоих от них освобождал: стал и этот Флердоранж тоже пить и
пропадать и один раз допился до того, что поехал дачу нанимать и в саду
повесился, а я ни с чем осталась и в люди жить пошла;
- В людях жить трудно.
- Ничего, у меня характер хороший: меня все любят.
- Ну, это вы только хвалитесь.
- Нет! правда.
- А ведь вот вы долго у Степеневых жили, а они вас за что-то выгнали.
- Извините, Аичка, меня никто и ниоткуда не выгонял.
- Ну, отпустили. Ведь это только так, для вежливости говорится, а все
равно - выгон.
- И не отпускали, а я сама ушла.
- Через что же вы ушли? Ведь их дом хороший, как выговорите -
"выдающийся".
- Дом был самый очень выдающийся, да через одну причину начал
портиться, и к тому же вот с этим местом вышло замешательство.
- С которым местом?
- Вот, где мы с вами теперь находимся в нашей сегодняшней "ажидадии".
- Ну, так вот вы про это-то теперь и рассказывайте. Да только отсядьте
вы от меня, пожалуйста, подальше на кресло, а то и я боюсь, что в вас
иголка.
- Вот какая ты мнительная! Но я, мой друг, теперь ведь уж тельца на
себя собрала, и тельце у меня - попробуй-ка - крепкое, просвирковатое!
- Не буду я к вам касаться: я очень мнительная. Подайте мне тоже сюда и
мою сумочку с деньгами.
- Я ее хорошенько в комод прибрала.
- Нет, дайте, - я люблю деньги под подушкой иметь... А теперь
сказывайте: отчего вы ушли из степеневского дома.
IV
- Тут много сделал падеж бумаг.
- Вы разве на бирже обращались?
- Не я, а деверь у Степеневых, у Маргариты Михайловны. У них в семье
ведь немного: всего сама она, эта Маргарита с дочерью, с Клавдинькой, да
сестра ее, Афросинья Михайловна, - обе вдовы. Афросинья - то бедная, а у
Маргариты муж был, Родион Иванович, отличный (фабрикант, но к рабочим был
строг до чрезвычайности, "Иродом" его звали - все - на штрафах замаривал; а
другой его брат, Николай Иванович, к народу был проще, но зато страсть какой
предприятельный: постоянно он в трех волнениях, и все спешит везде постанов
вопросу делать. Сначала он более всего мимоноски строил, и в это время
страсть как распустился кут
муж.
- А за это вы могли на него его начальству жаловаться.
- Я и жаловалась. Главный доктор его призвал и при мне же ему стал
говорить: "Флердоранж! что же это?" А он начал в свое оправдание объяснять:
"Помилуйте, ваше превосходительство, - это немыслимо: в ней игла ходит", и
опять и этот тоже пошел мотивировать. Главный доктор даже удивился: велел
мужу выйти, а мне говорит: "Что же вы после этого хотите, чтобы я какое
распоряжение сделал? Я не могу. Если вы с иглою, то я только и могу вам
посоветовать: молитесь, чтобы из вас скорее игла вышла".
- Ишь, какая вы, Мартыновна, на мужское расположение к себе несчастная!
- Да, Аичка, да! За что молоденькую ласкали, за эту милиатюрность и
легкость, за то самое потом от мужей ничего я не видала, кроме холодности и
оскорбления. Особенно этот подлекарь, - он даже не хотел меня иначе
называть, как "индюшка горбатая", и всякую ложь на меня сочинял. "Я,
говорит, по анатомии могу доказать, что у тебя желудок и потом спина, и
больше ничего нет". Но господь же бог истинно милосерднейший, - он меня
скоро от обоих от них освобождал: стал и этот Флердоранж тоже пить и
пропадать и один раз допился до того, что поехал дачу нанимать и в саду
повесился, а я ни с чем осталась и в люди жить пошла;
- В людях жить трудно.
- Ничего, у меня характер хороший: меня все любят.
- Ну, это вы только хвалитесь.
- Нет! правда.
- А ведь вот вы долго у Степеневых жили, а они вас за что-то выгнали.
- Извините, Аичка, меня никто и ниоткуда не выгонял.
- Ну, отпустили. Ведь это только так, для вежливости говорится, а все
равно - выгон.
- И не отпускали, а я сама ушла.
- Через что же вы ушли? Ведь их дом хороший, как выговорите -
"выдающийся".
- Дом был самый очень выдающийся, да через одну причину начал
портиться, и к тому же вот с этим местом вышло замешательство.
- С которым местом?
- Вот, где мы с вами теперь находимся в нашей сегодняшней "ажидадии".
- Ну, так вот вы про это-то теперь и рассказывайте. Да только отсядьте
вы от меня, пожалуйста, подальше на кресло, а то и я боюсь, что в вас
иголка.
- Вот какая ты мнительная! Но я, мой друг, теперь ведь уж тельца на
себя собрала, и тельце у меня - попробуй-ка - крепкое, просвирковатое!
- Не буду я к вам касаться: я очень мнительная. Подайте мне тоже сюда и
мою сумочку с деньгами.
- Я ее хорошенько в комод прибрала.
- Нет, дайте, - я люблю деньги под подушкой иметь... А теперь
сказывайте: отчего вы ушли из степеневского дома.
IV
- Тут много сделал падеж бумаг.
- Вы разве на бирже обращались?
- Не я, а деверь у Степеневых, у Маргариты Михайловны. У них в семье
ведь немного: всего сама она, эта Маргарита с дочерью, с Клавдинькой, да
сестра ее, Афросинья Михайловна, - обе вдовы. Афросинья - то бедная, а у
Маргариты муж был, Родион Иванович, отличный (фабрикант, но к рабочим был
строг до чрезвычайности, "Иродом" его звали - все - на штрафах замаривал; а
другой его брат, Николай Иванович, к народу был проще, но зато страсть какой
предприятельный: постоянно он в трех волнениях, и все спешит везде постанов
вопросу делать. Сначала он более всего мимоноски строил, и в это время
страсть как распустился кут