чи маменька еше себе отшибла: "Мы, говорит, тебя
воспитывали и кормили. Надо теперь и о младшей сестре подумать". Я ничего и
не спорила, своей пользы не понимала. С женихом обо всем маменька рассуждала
и с тем уговаривалась, чтобы он уважал мою сердечную невинность и никогда
никакого попрека мне от него не было, а между тем, как ему две тысячи не
додали, то он после только и знал, что стал попрекать, и ужасно все
мотивировал и посылал, чтобы я ходила просить, и дома со мной ни за что не
хотел сидеть. Даже часто ни обедать, ни ночевать не приходил, и моя эта
французская милиатюрность, и стройность, и родинка ничего его не только не
утешали, а даже он стал меня терпеть не мочь, и именно за то, чем могла я
понравиться, делал мне самые обидные колкости.
"Что мне, - говорит, - с тобой за удовольствие? в кости, что ли, я буду
играть? Я обожаю в даме полноту в обхождении".
- Значит, вы его в воображение не умели привести, - вставила Аичка,
- И нельзя.
- Это пустяки!
- Нет, нельзя!
- Отчего же?
- Хладнокровие такое имел, как настоящий змей, и это, его-то
испугавшись, я и иглу в себя впустила. Он на меня топнул, а я иглу-то вместо
подушки в себя воткнула. А потом, когда я больная была, и если, бывало,
почувствую, где игла колет, и прошу, чтобы скорее доктора пригласить, чтобы
из меня иглу вон вытащить, потому что я ее чувствую, так он и тут
преспокойно отвечает:
"Для чего такая нетерпеливость! подожди, может быть игла из тебя теперь
и сама где-нибудь скоро выскочит".
Аичка рассмеялась и спросила:
- И что же, наконец, вышло?
- Наконец то вышло, что у меня игла нигде не вышла, а зато он сам у
своей полной дамы закутился, и попал ему такой номер, что он помер, а я
тогда ему назло взяла да сейчас и вышла за подлекаря.
- Этот лучше был?
- Еще хуже.
- Неужели опять в три обхвата?
- Нет!.. Чего там! Этот, напротив, весь был с петуший гребешок, но зато
самый выдающийся язвитель. А маменька пристала: "Иди да иди". "Ты, говорит,
на французинку подобна, и он к этой породе близок". А его всей близости
только и было, что его фамилия была Померанцев, а лекаря его называли
"Флердоранж". А его просто лучше бы звать Антихрист, Мне даже пророчество
было за него не идти.
- Ах, это люблю - пророчества! Что же было?
- Я только из ворот к венцу с ним стала выезжать, и на передней лавочке
в карете завитый отрок с образом сидел, - видно, что свадьба, - а какой-то
прохожий в воротах заглянул и говорит: "Вот кого-то везут наказывать".
- Вот удивительно! Ну и как же он вас наказывал?
- Всего, мой друг, натерпелась. Прежде всего он был большой хитрец и
притворялся, будто ему нравится моя милиатюрность, а мои деньги ему не
нужны. И пришел свататься в распараде, как самый светский питомец: на руке
перстень с бриллиантом, и комплимент такой отпустил, что как он человек со
вкусом, то в женщине обожает гибкую худобу и легкость, а потом оказалось,
что он это врал, а кольцо было докторово, и я ему совсем и не нравилась. Я
говорю: "В таком случае зачем же вы врали и притворялись влюбленным?" А он
без всякого стыда отвечает: "Золото красиво - с ним нам милой быть не диво",
и объяснилось, что он сам обиделся в том, что ожидал получить за мною
большой капитал, а как не нашел этого, то тоже желает моею худобою
п
воспитывали и кормили. Надо теперь и о младшей сестре подумать". Я ничего и
не спорила, своей пользы не понимала. С женихом обо всем маменька рассуждала
и с тем уговаривалась, чтобы он уважал мою сердечную невинность и никогда
никакого попрека мне от него не было, а между тем, как ему две тысячи не
додали, то он после только и знал, что стал попрекать, и ужасно все
мотивировал и посылал, чтобы я ходила просить, и дома со мной ни за что не
хотел сидеть. Даже часто ни обедать, ни ночевать не приходил, и моя эта
французская милиатюрность, и стройность, и родинка ничего его не только не
утешали, а даже он стал меня терпеть не мочь, и именно за то, чем могла я
понравиться, делал мне самые обидные колкости.
"Что мне, - говорит, - с тобой за удовольствие? в кости, что ли, я буду
играть? Я обожаю в даме полноту в обхождении".
- Значит, вы его в воображение не умели привести, - вставила Аичка,
- И нельзя.
- Это пустяки!
- Нет, нельзя!
- Отчего же?
- Хладнокровие такое имел, как настоящий змей, и это, его-то
испугавшись, я и иглу в себя впустила. Он на меня топнул, а я иглу-то вместо
подушки в себя воткнула. А потом, когда я больная была, и если, бывало,
почувствую, где игла колет, и прошу, чтобы скорее доктора пригласить, чтобы
из меня иглу вон вытащить, потому что я ее чувствую, так он и тут
преспокойно отвечает:
"Для чего такая нетерпеливость! подожди, может быть игла из тебя теперь
и сама где-нибудь скоро выскочит".
Аичка рассмеялась и спросила:
- И что же, наконец, вышло?
- Наконец то вышло, что у меня игла нигде не вышла, а зато он сам у
своей полной дамы закутился, и попал ему такой номер, что он помер, а я
тогда ему назло взяла да сейчас и вышла за подлекаря.
- Этот лучше был?
- Еще хуже.
- Неужели опять в три обхвата?
- Нет!.. Чего там! Этот, напротив, весь был с петуший гребешок, но зато
самый выдающийся язвитель. А маменька пристала: "Иди да иди". "Ты, говорит,
на французинку подобна, и он к этой породе близок". А его всей близости
только и было, что его фамилия была Померанцев, а лекаря его называли
"Флердоранж". А его просто лучше бы звать Антихрист, Мне даже пророчество
было за него не идти.
- Ах, это люблю - пророчества! Что же было?
- Я только из ворот к венцу с ним стала выезжать, и на передней лавочке
в карете завитый отрок с образом сидел, - видно, что свадьба, - а какой-то
прохожий в воротах заглянул и говорит: "Вот кого-то везут наказывать".
- Вот удивительно! Ну и как же он вас наказывал?
- Всего, мой друг, натерпелась. Прежде всего он был большой хитрец и
притворялся, будто ему нравится моя милиатюрность, а мои деньги ему не
нужны. И пришел свататься в распараде, как самый светский питомец: на руке
перстень с бриллиантом, и комплимент такой отпустил, что как он человек со
вкусом, то в женщине обожает гибкую худобу и легкость, а потом оказалось,
что он это врал, а кольцо было докторово, и я ему совсем и не нравилась. Я
говорю: "В таком случае зачем же вы врали и притворялись влюбленным?" А он
без всякого стыда отвечает: "Золото красиво - с ним нам милой быть не диво",
и объяснилось, что он сам обиделся в том, что ожидал получить за мною
большой капитал, а как не нашел этого, то тоже желает моею худобою
п