Да, я люблю, как вы рассказываете.
- Нравится?
- Не то что нравится, а как-то... так, бывало, у нас в доме одна
монахиня про Гришку Отрепьева рассказывала... сейчас смешно и сейчас
жалостно.
- Да, я говорю грамматически. Это многие находили. Николай Иванович
Степенев, деверь вдовы, который всеми их делами управляет, когда, бывало,
болен после гуляньев, всегда, бывало, просит меня, чтобы с ним быть и
разговаривать.
- А у него не было ли чего другого на уме-то?
- Ничего, мой друг, кроме того, что шутит над собою и надо мною: "Я,
говорит, муж выпевающий, а ты - жена-переносица, - играй мне на чей-нибудь
счет увертюру".
- Ишь, как рассказывает!
- Хорошо?
- Да что вам допрашиваться, говорите грамматически о своей жизни- вот и
все.
- А у меня в жизни, мой друг, кроме горя, ничего и нет выдающегося.
- Ну вот и расскажите всю эту увертюру: какого вы роду и племени и что
вы занапрасно терпели. Я люблю слушать, как занапрасно страдают.
- А я все так страдала. Я ведь, не забудь, откупной породы и
Бернадакина крестница, потому что папаша у него в откупах служил. Большое
жалованье он получал, но говорил, что страсть как много за то на себя и
греха принял. Впоследствии стал Страшного суда бояться, и все пил, и умер,
ничего нам не оставил. А у Бернадакина повсеместно много было крестников, и
не всем даже давалось на воспитание, а только чьи выдающиеся родительские
заслуги. Меня определили учиться, но у меня объявилась престранная
способность: ко всем решительно понятиям развитие очень большое, а к наукам
совсем никакой памяти не было. Ко всему память и соображения хорошие, а к
ученью нет - долбицу умножения сколько ни долбила, а как, бывало, зададут
задачу на четыре правила сложения - плюсить, или минусить, или в уме
составить, например, пять из семьи - сколько в отставке? - то я и никаких
пустяков не могу отвечать. Тоже и по словесности - выговор у меня для всего
был очень хороший, окатистый, но постоянно отчего-то особливые слова
делались, и как на публичном экзамене архирей задал мне вопрос: кто написал
Апокалипс Иоанна Богослова - я и не знала.
- Еще бы! - протянула Аичка. - Да на что это и нужно.
- Решительно ни на что-только сбивают. А тут я на шестнадцатом году,
милуша моя, вдруг очень выровнялась и похорошела, стала рослая, а личико
милиатюрное, и маленькая родинка у подбородка. Точно я будто французинка. И
тут со мною самый подлый поступок и сделали...
- Кто же в этом виноват был?
- Все через родных.
- Это уж как разумеется.
- А потом и пошли меня, бедную, мыкать: французинку, да скорей меня с
рук спихивать, кому попало, за русских. Сейчас же вскоре мамаша стала
просить о помощи и торопиться, чтобы скорее пять тысяч мне в приданое
назначили. Сейчас и жениха какого-то нашли мне-этакого хвата, в три обхвата,
и живот этакий имел, - ах, какой выдающийся! Представь себе, так весь
огурцом "а-ля-пузе".
- Черт знает что такое! - сказала в возбуждении Аичка.
- Да, мой друг, уж лучше бы и не вспоминать его, - отвечала Марья
Мартыновна и продолжала:-а я-то тогда еще всего боялась; но меня ведь и не
спрашивали. Он как приехал, так тотчас с мамашей поладил и три тысячи
приданого до венца сорвал. Что же, - ведь не родительские, а конторские -
Бернадакины. Две тыся
- Нравится?
- Не то что нравится, а как-то... так, бывало, у нас в доме одна
монахиня про Гришку Отрепьева рассказывала... сейчас смешно и сейчас
жалостно.
- Да, я говорю грамматически. Это многие находили. Николай Иванович
Степенев, деверь вдовы, который всеми их делами управляет, когда, бывало,
болен после гуляньев, всегда, бывало, просит меня, чтобы с ним быть и
разговаривать.
- А у него не было ли чего другого на уме-то?
- Ничего, мой друг, кроме того, что шутит над собою и надо мною: "Я,
говорит, муж выпевающий, а ты - жена-переносица, - играй мне на чей-нибудь
счет увертюру".
- Ишь, как рассказывает!
- Хорошо?
- Да что вам допрашиваться, говорите грамматически о своей жизни- вот и
все.
- А у меня в жизни, мой друг, кроме горя, ничего и нет выдающегося.
- Ну вот и расскажите всю эту увертюру: какого вы роду и племени и что
вы занапрасно терпели. Я люблю слушать, как занапрасно страдают.
- А я все так страдала. Я ведь, не забудь, откупной породы и
Бернадакина крестница, потому что папаша у него в откупах служил. Большое
жалованье он получал, но говорил, что страсть как много за то на себя и
греха принял. Впоследствии стал Страшного суда бояться, и все пил, и умер,
ничего нам не оставил. А у Бернадакина повсеместно много было крестников, и
не всем даже давалось на воспитание, а только чьи выдающиеся родительские
заслуги. Меня определили учиться, но у меня объявилась престранная
способность: ко всем решительно понятиям развитие очень большое, а к наукам
совсем никакой памяти не было. Ко всему память и соображения хорошие, а к
ученью нет - долбицу умножения сколько ни долбила, а как, бывало, зададут
задачу на четыре правила сложения - плюсить, или минусить, или в уме
составить, например, пять из семьи - сколько в отставке? - то я и никаких
пустяков не могу отвечать. Тоже и по словесности - выговор у меня для всего
был очень хороший, окатистый, но постоянно отчего-то особливые слова
делались, и как на публичном экзамене архирей задал мне вопрос: кто написал
Апокалипс Иоанна Богослова - я и не знала.
- Еще бы! - протянула Аичка. - Да на что это и нужно.
- Решительно ни на что-только сбивают. А тут я на шестнадцатом году,
милуша моя, вдруг очень выровнялась и похорошела, стала рослая, а личико
милиатюрное, и маленькая родинка у подбородка. Точно я будто французинка. И
тут со мною самый подлый поступок и сделали...
- Кто же в этом виноват был?
- Все через родных.
- Это уж как разумеется.
- А потом и пошли меня, бедную, мыкать: французинку, да скорей меня с
рук спихивать, кому попало, за русских. Сейчас же вскоре мамаша стала
просить о помощи и торопиться, чтобы скорее пять тысяч мне в приданое
назначили. Сейчас и жениха какого-то нашли мне-этакого хвата, в три обхвата,
и живот этакий имел, - ах, какой выдающийся! Представь себе, так весь
огурцом "а-ля-пузе".
- Черт знает что такое! - сказала в возбуждении Аичка.
- Да, мой друг, уж лучше бы и не вспоминать его, - отвечала Марья
Мартыновна и продолжала:-а я-то тогда еще всего боялась; но меня ведь и не
спрашивали. Он как приехал, так тотчас с мамашей поладил и три тысячи
приданого до венца сорвал. Что же, - ведь не родительские, а конторские -
Бернадакины. Две тыся