кие "китрадки" {28}, но и вел такую
странную жизнь, что его представляли "девственником". Наш приятель находил,
что это "неестественно", и употреблял свое влияние исправить мужика, а потом
уверял, что это не может быть, что мужик только хитрит и надо его
подсмотреть.
Барин занялся своим кухонным мужиком даже в "в общих целях" - чтобы
"наблюсти, как в живом человеке Толстой борется с натурой". Он делал об этом
заметки и хотел со временем что-то написать к Толстому. А главное, - он был
озабочен, чтобы "смесить мужика", то есть ввести его в соблазн и
отпраздновать его падение; послав депешу Толстому. С этой целию он даже
допускал себя делать подкупы у женщин, и писал к своему кухонному мужику
анонимные письма, которые выдали себя, потому что были слишком искусственны.
Женщина писала, например: "Превкусный суп моих удовольствий! Лакомый кусочек
с господской передачки! Сердце мое по тебе иссушилося, как жареный
картофель" и т. п. Кухонный мужик, получив это, прочел и оставил без
внимания, сказав: "Кто-то шуткует".
Но вдруг наш знакомый узнает, что он напрасно так издали забирает:
экономка сообщила ему, что мужик изобличен в том, что он по ночам выходит на
черную лестницу и сидит там на окне с очень старой и безобразной соседской
кухаркой.
- Заметьте, - "старой и безобразной"! - подчеркивал наш приятель и
вслед за тем всегда добавлял: А вот я еще по этому поводу задам гонку
Толстому: я его спрошу - еще знает ли он, что у нас в простом народе есть
альфонсизм? Да, да; в простом классе не мужчина тратится на свою
возлюбленную, как мы грешные, а мужчина обирает свою возлюбленную... Все эти
горничные, прачки и швачки - они на своих любовников только и живут... Пусть
Толстой не думает...
Но вдруг - афронт! Призванный пред очи господина кухонный мужик
толстовской складки объявил, что он "соблюдал себя в чистоте", а к соседской
кухарке на лестницу по жалости, а она туда выходила "по страсти",
то есть потому, что ей дома становилось страшно, так как она живет у
болгарина, и когда к нему приходят другие болгары их веры, то у них такая
игра, что они один другого секут, и ей это страшно, - она и выходит на
лестницу, а он сидит с ней по состраданию.
XIII
Этот рассказ всех так заинтересовал,- говорил Жомини,- что один только
Данилевский по своей неотложной редакционной надобности встал и уехал, а все
прочие остались рассуждать и толковать о том: что это за игра могла быть у
болгар и какое она может приносить удовольствие всем играющим?
Одни думали, что это что-нибудь сектаторское, - теперь ведь очень много
сект, - а другие склонны были видеть в этом "приемы спартанского
воспитания", в духе которого недурно укрепить себя при Панице, а третьи
думали, что это просто "правеж", так как этот болгарин давал деньги на
проценты и, вероятно, сек неисправных плательщиков.
А рассказчик наш над всем этим засмеялся и сказал:
- Вы все не отгадали, - впрочем, и я тоже вначале не отгадал и велел
сообщить управляющему домом, а тот, в свою очередь, дал знать околодочнику,
и тот все выяснил.
- Как это любопытно! - прошептали мы переглядываясь.
- Да, да, да! - отвечал рассказчик, - и я так думал, что это любопытно,
а это вышло, что этот болгарин или даже и не болгарин, а персианин или
армянин приехал сюда торговать, н
странную жизнь, что его представляли "девственником". Наш приятель находил,
что это "неестественно", и употреблял свое влияние исправить мужика, а потом
уверял, что это не может быть, что мужик только хитрит и надо его
подсмотреть.
Барин занялся своим кухонным мужиком даже в "в общих целях" - чтобы
"наблюсти, как в живом человеке Толстой борется с натурой". Он делал об этом
заметки и хотел со временем что-то написать к Толстому. А главное, - он был
озабочен, чтобы "смесить мужика", то есть ввести его в соблазн и
отпраздновать его падение; послав депешу Толстому. С этой целию он даже
допускал себя делать подкупы у женщин, и писал к своему кухонному мужику
анонимные письма, которые выдали себя, потому что были слишком искусственны.
Женщина писала, например: "Превкусный суп моих удовольствий! Лакомый кусочек
с господской передачки! Сердце мое по тебе иссушилося, как жареный
картофель" и т. п. Кухонный мужик, получив это, прочел и оставил без
внимания, сказав: "Кто-то шуткует".
Но вдруг наш знакомый узнает, что он напрасно так издали забирает:
экономка сообщила ему, что мужик изобличен в том, что он по ночам выходит на
черную лестницу и сидит там на окне с очень старой и безобразной соседской
кухаркой.
- Заметьте, - "старой и безобразной"! - подчеркивал наш приятель и
вслед за тем всегда добавлял: А вот я еще по этому поводу задам гонку
Толстому: я его спрошу - еще знает ли он, что у нас в простом народе есть
альфонсизм? Да, да; в простом классе не мужчина тратится на свою
возлюбленную, как мы грешные, а мужчина обирает свою возлюбленную... Все эти
горничные, прачки и швачки - они на своих любовников только и живут... Пусть
Толстой не думает...
Но вдруг - афронт! Призванный пред очи господина кухонный мужик
толстовской складки объявил, что он "соблюдал себя в чистоте", а к соседской
кухарке на лестницу по жалости, а она туда выходила "по страсти",
то есть потому, что ей дома становилось страшно, так как она живет у
болгарина, и когда к нему приходят другие болгары их веры, то у них такая
игра, что они один другого секут, и ей это страшно, - она и выходит на
лестницу, а он сидит с ней по состраданию.
XIII
Этот рассказ всех так заинтересовал,- говорил Жомини,- что один только
Данилевский по своей неотложной редакционной надобности встал и уехал, а все
прочие остались рассуждать и толковать о том: что это за игра могла быть у
болгар и какое она может приносить удовольствие всем играющим?
Одни думали, что это что-нибудь сектаторское, - теперь ведь очень много
сект, - а другие склонны были видеть в этом "приемы спартанского
воспитания", в духе которого недурно укрепить себя при Панице, а третьи
думали, что это просто "правеж", так как этот болгарин давал деньги на
проценты и, вероятно, сек неисправных плательщиков.
А рассказчик наш над всем этим засмеялся и сказал:
- Вы все не отгадали, - впрочем, и я тоже вначале не отгадал и велел
сообщить управляющему домом, а тот, в свою очередь, дал знать околодочнику,
и тот все выяснил.
- Как это любопытно! - прошептали мы переглядываясь.
- Да, да, да! - отвечал рассказчик, - и я так думал, что это любопытно,
а это вышло, что этот болгарин или даже и не болгарин, а персианин или
армянин приехал сюда торговать, н