ышли в ее маленький будуар, она мне прямо сказала:
- С болгарами нужна осторожность.
- Да; кажется, - отвечал я и спросил: а вы что-нибудь о них узнали?
- Да... пожалуйста, тише, - мне сообщено, будто они... то есть не все,
а некоторые... нарочно фабрикуют себе раны...
- Боже мой! - воскликнул я, - для чего же они это делают?
- Ну, что им удивляться!.. Они так низко пали, что им это ничего не
значит, лишь бы возбуждало к ним сочувствие и приносило выгоды. Но так как
это дело уже доведено до полиции, то, - вы понимаете, - к нему нельзя
привлекать первых дам.
- Конечно! - говорю - невозможно!
- Да! И вот вы именно застали меня в этом настроении. Для дела много
уже сделано, и завтра должен был выйти мой артикль, под которым был должен
подписаться Редедя, но я все остановила. Я сейчас же всех своих людей
послала к Корибанту и в типографию, и к Редеде, чтобы статьи завтра не было,
- и вот почему я сама и отперла вам двери; но никого из моих людей до сих
пор еще назад нет... И это меня страшно беспокоит и бросает в отчаяние,
потому что если завтра выйдет артикль в пользу болгар с укоризнами нашему
обществу, а полиция имеет сведения, что они сами где-то там делают
искусственные раны, то... наша политическая репутация полетит кувырком, не
лучше репутации прекрасной Елены!
Я не находил слов, чтобы выразить Цибеле мои чувства, и только глядел
на нее полным участия взглядом. А она была сильно встревожена и, вставая,
обтерла на висках капли холодного пота и заметила:
- Гости не в пору хуже татар, но, если они сейчас уедут, - пожалуйста,
не уходите, пока я получу известие, что артикля не будет, а то мне как-то
даже страшно!
Гости действительно уехали, а слуги, разосланные во все места, чтобы
задержать артикль, еще не возвращались, и потому я остался в приятном
tete-a-tete с Цибелой.
- Ах! вот мы теперь и одни! - сказала она. - Как я рада, что они уехали
и я не обязана улыбаться, когда мне не до улыбок; но скажите, пожалуйста:
что же это за цель, что за надобность или удовольствие им так над собою
делать? Как вы это понимаете? - скажите мне откровенно.
- Откровенно, - говорю, - я тоже этого не понимаю, но по некоторым, так
сказать, дипломатическим соображениям, я кое о чем догадываюсь.
- Ну, да! - как же вы догадываетесь!
- А вот видите... Есть тут одна... этакая... как вам сказать...
техническая сторона... так сказать, самое производство этих ужасных
истязаний...
- В чем же тут вопрос?
- Сеченье розгами оставляет на теле следы...
- Ну да! и были следы! - живо перебила Цибела. - Это несомненно
удостоверил тот, кого вы зовете моим Корибантом...
- Он-то и есть главный виновник всей этой истории.
Я чувствовал, что я сказал невесть что и оклеветал человека и должен
продолжать.
- Чем он виноват! - воскликнула Цибела - Я его отлично знаю, и, что бы
о нем ни говорили, но в этом деле он был очень предусмотрителен: он
предвидел, что могут найтись люди, которые решатся даже оспаривать самый
факт истязания, и потому когда приезжавшие к нему в гости болгары
рассказывали, что они высечены, то он их осматривал! Да, да, да! Он многих
из них раздел и осмотрел, и только когда увидал, что они действительно
высечены, тогда только и стал называть их высеченными и показал их другим
- С болгарами нужна осторожность.
- Да; кажется, - отвечал я и спросил: а вы что-нибудь о них узнали?
- Да... пожалуйста, тише, - мне сообщено, будто они... то есть не все,
а некоторые... нарочно фабрикуют себе раны...
- Боже мой! - воскликнул я, - для чего же они это делают?
- Ну, что им удивляться!.. Они так низко пали, что им это ничего не
значит, лишь бы возбуждало к ним сочувствие и приносило выгоды. Но так как
это дело уже доведено до полиции, то, - вы понимаете, - к нему нельзя
привлекать первых дам.
- Конечно! - говорю - невозможно!
- Да! И вот вы именно застали меня в этом настроении. Для дела много
уже сделано, и завтра должен был выйти мой артикль, под которым был должен
подписаться Редедя, но я все остановила. Я сейчас же всех своих людей
послала к Корибанту и в типографию, и к Редеде, чтобы статьи завтра не было,
- и вот почему я сама и отперла вам двери; но никого из моих людей до сих
пор еще назад нет... И это меня страшно беспокоит и бросает в отчаяние,
потому что если завтра выйдет артикль в пользу болгар с укоризнами нашему
обществу, а полиция имеет сведения, что они сами где-то там делают
искусственные раны, то... наша политическая репутация полетит кувырком, не
лучше репутации прекрасной Елены!
Я не находил слов, чтобы выразить Цибеле мои чувства, и только глядел
на нее полным участия взглядом. А она была сильно встревожена и, вставая,
обтерла на висках капли холодного пота и заметила:
- Гости не в пору хуже татар, но, если они сейчас уедут, - пожалуйста,
не уходите, пока я получу известие, что артикля не будет, а то мне как-то
даже страшно!
Гости действительно уехали, а слуги, разосланные во все места, чтобы
задержать артикль, еще не возвращались, и потому я остался в приятном
tete-a-tete с Цибелой.
- Ах! вот мы теперь и одни! - сказала она. - Как я рада, что они уехали
и я не обязана улыбаться, когда мне не до улыбок; но скажите, пожалуйста:
что же это за цель, что за надобность или удовольствие им так над собою
делать? Как вы это понимаете? - скажите мне откровенно.
- Откровенно, - говорю, - я тоже этого не понимаю, но по некоторым, так
сказать, дипломатическим соображениям, я кое о чем догадываюсь.
- Ну, да! - как же вы догадываетесь!
- А вот видите... Есть тут одна... этакая... как вам сказать...
техническая сторона... так сказать, самое производство этих ужасных
истязаний...
- В чем же тут вопрос?
- Сеченье розгами оставляет на теле следы...
- Ну да! и были следы! - живо перебила Цибела. - Это несомненно
удостоверил тот, кого вы зовете моим Корибантом...
- Он-то и есть главный виновник всей этой истории.
Я чувствовал, что я сказал невесть что и оклеветал человека и должен
продолжать.
- Чем он виноват! - воскликнула Цибела - Я его отлично знаю, и, что бы
о нем ни говорили, но в этом деле он был очень предусмотрителен: он
предвидел, что могут найтись люди, которые решатся даже оспаривать самый
факт истязания, и потому когда приезжавшие к нему в гости болгары
рассказывали, что они высечены, то он их осматривал! Да, да, да! Он многих
из них раздел и осмотрел, и только когда увидал, что они действительно
высечены, тогда только и стал называть их высеченными и показал их другим