- Что ты? что ты, Настя? - бросилась к ней Домна.
- Ой! сосет, сосет меня!
- Кто сосет? где?
- За сердце, за сердце. Ой! ой!
- Что ты, бог с тобой! Испей водицы.
- Нет, сосет! сосет! Пусти, пусти меня. Ай! ай! отгони, отгони!
- Да кого отогнать? - спросила перепуганная Домна.
- Змей, змей огненный, ай! ай! За сердце... за сердце меня взял... ох!
- тихо докончила Настя и покатилась на лавку.
У нее началась жестокая истерика. Она хохотала, плакала, смеялась,
рвала на себе волосы и, упав с лавки, каталась по полу.
IX
Часто с Настею стали повторяться с этого раза такие припадки. Толковали
сначала, что "это брюхом", что она беременна; позвали бабку, бабка сказала,
что неправда, не беременна Настя. Стали все в один голос говорить, что Настя
испорчена, что в ней бес сидит. Привезли из Аплечеева отставного солдата
знахаря. Тот приехал, расспросил обо всем домашних и в особенности Домну,
посмотрел Насте в лицо; посмотрел на воду и объявил, что Настя действительно
испорчена.
- И испорчена она, судари вы мои, - сказал знахарь, - злою рукою и
большим знахарем, так что помочь этому делу мудрено: потому как напущен на
нее бес, называемый рабин-батька. Есть это что самый наизлющий бес, и
выгнать его больно мудрено.
Прокудин, к чести его сказать, заботился о невестке и усердно просил
знахаря, обещая ему дать что он ни потребует; а Петровна в ногах у него
валялась.
Поломался знахарь, взял десять рублей на лекарства и сказал, что
попробует.
Стал он над Настей что вечер шептать, да руками махать, да слова
непонятные выкрикивать; а ей стало все хуже да хуже. То в неделю раз, два
бывали припадки, а то стали случаться в сутки по два раза. На семью даже
оторопь нашла, и стали все Насти чуждаться.
- Что ж, как? - спрашивал Прокудин знахаря.
- Упрям, шельма! Все внутрь в утробу он прячется.
- Не можешь ли сказать, кто это на нее напустил? Пошли бы уж к нему
поклониться, пусть только назад вызовет.
- Нельзя этого никак.
- Вызвать-то?
- Нет, сказать...
- Отчего?
- Неровен час.
- Да ведь ты ж говорил, что их-то ты не боишься.
- Да я не боюсь, а...
- Что же?
- Да видишь, это огневой.
- Ну так что ж, что огневой.
- Ну и нельзя, значит, узнать, кто его посадил.
- Отчего же так?
- Да как же ты узнаешь! Теперь, если по воде пущен, - ну сейчас на воде
видать тому, что на этом знается. Опять есть ветряные, что по ветру
напущены; ну опять, кто его напустил, тоже есть средствие узнать. А огневого
как ты узнаешь? Огонь сгорел, и нет его. Узнавай по чему хочешь!
- Да, да, да! - протянул Исай Матвеич. - Вот она штука-то!
- А, то-то и есть!
- Ну, а кабы в те поры, как с ней это случилось, как еще печка
топилась, можно бы было узнать?
- Гм! Не то что когда печка топилась, а если б, к примеру, позвали
меня, когда еще хоть один уголек оставался, так и то сейчас бы все дело было
перед нами.
- Поди ж ты!
Насте все делалось хуже. Все она тосковала, и, видя, что все ее стали
бояться, сама себя она начала бояться.
- Что вы меня все этими наговорами лечите? - говорила она свекру с
свекровьей. - Какой во мне бес? Я просто больна, сердце у меня ноет, сосет
меня что-то за сердце, а вы все меня пугаете с дедами да с бабками.
- Это он все в ней хитру
- Ой! сосет, сосет меня!
- Кто сосет? где?
- За сердце, за сердце. Ой! ой!
- Что ты, бог с тобой! Испей водицы.
- Нет, сосет! сосет! Пусти, пусти меня. Ай! ай! отгони, отгони!
- Да кого отогнать? - спросила перепуганная Домна.
- Змей, змей огненный, ай! ай! За сердце... за сердце меня взял... ох!
- тихо докончила Настя и покатилась на лавку.
У нее началась жестокая истерика. Она хохотала, плакала, смеялась,
рвала на себе волосы и, упав с лавки, каталась по полу.
IX
Часто с Настею стали повторяться с этого раза такие припадки. Толковали
сначала, что "это брюхом", что она беременна; позвали бабку, бабка сказала,
что неправда, не беременна Настя. Стали все в один голос говорить, что Настя
испорчена, что в ней бес сидит. Привезли из Аплечеева отставного солдата
знахаря. Тот приехал, расспросил обо всем домашних и в особенности Домну,
посмотрел Насте в лицо; посмотрел на воду и объявил, что Настя действительно
испорчена.
- И испорчена она, судари вы мои, - сказал знахарь, - злою рукою и
большим знахарем, так что помочь этому делу мудрено: потому как напущен на
нее бес, называемый рабин-батька. Есть это что самый наизлющий бес, и
выгнать его больно мудрено.
Прокудин, к чести его сказать, заботился о невестке и усердно просил
знахаря, обещая ему дать что он ни потребует; а Петровна в ногах у него
валялась.
Поломался знахарь, взял десять рублей на лекарства и сказал, что
попробует.
Стал он над Настей что вечер шептать, да руками махать, да слова
непонятные выкрикивать; а ей стало все хуже да хуже. То в неделю раз, два
бывали припадки, а то стали случаться в сутки по два раза. На семью даже
оторопь нашла, и стали все Насти чуждаться.
- Что ж, как? - спрашивал Прокудин знахаря.
- Упрям, шельма! Все внутрь в утробу он прячется.
- Не можешь ли сказать, кто это на нее напустил? Пошли бы уж к нему
поклониться, пусть только назад вызовет.
- Нельзя этого никак.
- Вызвать-то?
- Нет, сказать...
- Отчего?
- Неровен час.
- Да ведь ты ж говорил, что их-то ты не боишься.
- Да я не боюсь, а...
- Что же?
- Да видишь, это огневой.
- Ну так что ж, что огневой.
- Ну и нельзя, значит, узнать, кто его посадил.
- Отчего же так?
- Да как же ты узнаешь! Теперь, если по воде пущен, - ну сейчас на воде
видать тому, что на этом знается. Опять есть ветряные, что по ветру
напущены; ну опять, кто его напустил, тоже есть средствие узнать. А огневого
как ты узнаешь? Огонь сгорел, и нет его. Узнавай по чему хочешь!
- Да, да, да! - протянул Исай Матвеич. - Вот она штука-то!
- А, то-то и есть!
- Ну, а кабы в те поры, как с ней это случилось, как еще печка
топилась, можно бы было узнать?
- Гм! Не то что когда печка топилась, а если б, к примеру, позвали
меня, когда еще хоть один уголек оставался, так и то сейчас бы все дело было
перед нами.
- Поди ж ты!
Насте все делалось хуже. Все она тосковала, и, видя, что все ее стали
бояться, сама себя она начала бояться.
- Что вы меня все этими наговорами лечите? - говорила она свекру с
свекровьей. - Какой во мне бес? Я просто больна, сердце у меня ноет, сосет
меня что-то за сердце, а вы все меня пугаете с дедами да с бабками.
- Это он все в ней хитру