ли свои ссоры и ябеды.
Были сумерки; на дворе опять порошил беленький снежок. Петровна в
черной свитке, повязанная темненьким бумажным платочком, вышла с палочкою на
двор и, перейдя шероховатую мельничную плотину, зашкандыбала знакомой
дорожкой, которая желтоватой полосой вилась по белой равнине замерзшего
пруда. За Петровной бежала серая шавка Фиделька и тот рябый кобель, к
которому Настя приравнивала своего прежнего жениха, а теперешнего мужа.
Настя сидела, сложив на коленях руки, в избе Прокудиных. Она была
теперь одна-одинешенька: все семейные были на маслобойне, где заводили новый
тяжелый сокол {Тяжелый деревянный снаряд, заменяющий в крестьянских
маслобойнях прессы. (Прим. автора.)} и где потому нужно было много силы. Она
была в своем обыкновенном, убитом состоянии и не заметила, как в избе совсем
стемнело и как кто-то вошел в двери и, закашлявшись, прислонился к притолке.
Она пришла в себя, когда знакомый старческий голос, прорываясь через удушье,
произнес:
- Где ты, Настя?
Настя вскрикнула: "Матушка моя родимая!" - бросилась к матери и
зарыдала.
- Так-то, дочка моя родимая! Таково-то лестно матушке слышать все, что
про тебя люди носят да разнашивают.
Настя плакала на материнской иссохшей груди.
- Что, дитя мое? Что? Что будем делать-то? - спрашивала Петровна,
поправляя волосы, выбившиеся из-под Настиной повязки.
- Ох! не знаю, матушка, - отвечала Настя, отслонясь от материной груди
и утирая свои глаза.
- Сядем-ка. Смерть я устала... удушье совсем меня задушило, - говорила
Петровна, совсем задыхаясь.
- Зачем ты пришла-то? Измучилась небось.
- К тебе, - едва выговорила Петровна. - Слухи все такие, словно в бубны
бубнят... каково мне слушать-то! Ведь ты мне дочь. Нешто он, народ-то,
разбирает? Ведь он вот что говорит... просто слушать срам. "Хорошо, говорят,
Петровна сберегла дочку-то!" Я знаю, что это неправда, да ведь на чужой
роток не накинешь моток. Так-то, дочка моя, Настюшка! Так-то, мой сердечный
друг! - договаривала старуха сквозь слезы и совсем заплакала.
- Матушка, матушка! зачем же ты меня выдала замуж? Иль я тебя не
почитала, не берегла тебя, не смотрела за твоей старостью?
- Дитя ты мое милое! - пропищала старуха сквозь слезы и еще горче
заплакала.
Сидят обе рядком в темной избе и плачут. Только Настя не рыдала, как
мать, а плакала тихо, без звука, покойно плакала. Она словно прислушивалась
к старческим всхлипываниям матери и о чем-то размышляла.
- Змея одна своих детей пожирает, - проговорила Настя, как будто
подумала вслух.
- Что ты говоришь? - спросила Петровна, не расслышавшая слов Насти.
Настя ничего не отвечала; но, помолчав немного, опять, как бы невольно,
проронила:
- Погубили мою жизнь; продали мое тело, и душеньку мою продадут.
Выпхнули на позор, на муку, да меня ж упрекают, на меня ж плачутся.
Петровна продолжала плакать.
- Матушка! - крикнула Настасья, вскочив с лавки.
- Что, моя дочушка?
- Не рви ты моего сердца своими слезами! И так уж изорвали его и
наругались над ним. Говори сразу, чего ты хочешь?
- Сядь, Настюшка.
Настя села.
- Теперь ведь сделанного не воротишь.
- Ну!
- Не развенчаешься.
- Ну!
- Надо с мужем жить, как бог приказал. Настя, бледная, молчала.
- Родная ты моя!
- Что?
Были сумерки; на дворе опять порошил беленький снежок. Петровна в
черной свитке, повязанная темненьким бумажным платочком, вышла с палочкою на
двор и, перейдя шероховатую мельничную плотину, зашкандыбала знакомой
дорожкой, которая желтоватой полосой вилась по белой равнине замерзшего
пруда. За Петровной бежала серая шавка Фиделька и тот рябый кобель, к
которому Настя приравнивала своего прежнего жениха, а теперешнего мужа.
Настя сидела, сложив на коленях руки, в избе Прокудиных. Она была
теперь одна-одинешенька: все семейные были на маслобойне, где заводили новый
тяжелый сокол {Тяжелый деревянный снаряд, заменяющий в крестьянских
маслобойнях прессы. (Прим. автора.)} и где потому нужно было много силы. Она
была в своем обыкновенном, убитом состоянии и не заметила, как в избе совсем
стемнело и как кто-то вошел в двери и, закашлявшись, прислонился к притолке.
Она пришла в себя, когда знакомый старческий голос, прорываясь через удушье,
произнес:
- Где ты, Настя?
Настя вскрикнула: "Матушка моя родимая!" - бросилась к матери и
зарыдала.
- Так-то, дочка моя родимая! Таково-то лестно матушке слышать все, что
про тебя люди носят да разнашивают.
Настя плакала на материнской иссохшей груди.
- Что, дитя мое? Что? Что будем делать-то? - спрашивала Петровна,
поправляя волосы, выбившиеся из-под Настиной повязки.
- Ох! не знаю, матушка, - отвечала Настя, отслонясь от материной груди
и утирая свои глаза.
- Сядем-ка. Смерть я устала... удушье совсем меня задушило, - говорила
Петровна, совсем задыхаясь.
- Зачем ты пришла-то? Измучилась небось.
- К тебе, - едва выговорила Петровна. - Слухи все такие, словно в бубны
бубнят... каково мне слушать-то! Ведь ты мне дочь. Нешто он, народ-то,
разбирает? Ведь он вот что говорит... просто слушать срам. "Хорошо, говорят,
Петровна сберегла дочку-то!" Я знаю, что это неправда, да ведь на чужой
роток не накинешь моток. Так-то, дочка моя, Настюшка! Так-то, мой сердечный
друг! - договаривала старуха сквозь слезы и совсем заплакала.
- Матушка, матушка! зачем же ты меня выдала замуж? Иль я тебя не
почитала, не берегла тебя, не смотрела за твоей старостью?
- Дитя ты мое милое! - пропищала старуха сквозь слезы и еще горче
заплакала.
Сидят обе рядком в темной избе и плачут. Только Настя не рыдала, как
мать, а плакала тихо, без звука, покойно плакала. Она словно прислушивалась
к старческим всхлипываниям матери и о чем-то размышляла.
- Змея одна своих детей пожирает, - проговорила Настя, как будто
подумала вслух.
- Что ты говоришь? - спросила Петровна, не расслышавшая слов Насти.
Настя ничего не отвечала; но, помолчав немного, опять, как бы невольно,
проронила:
- Погубили мою жизнь; продали мое тело, и душеньку мою продадут.
Выпхнули на позор, на муку, да меня ж упрекают, на меня ж плачутся.
Петровна продолжала плакать.
- Матушка! - крикнула Настасья, вскочив с лавки.
- Что, моя дочушка?
- Не рви ты моего сердца своими слезами! И так уж изорвали его и
наругались над ним. Говори сразу, чего ты хочешь?
- Сядь, Настюшка.
Настя села.
- Теперь ведь сделанного не воротишь.
- Ну!
- Не развенчаешься.
- Ну!
- Надо с мужем жить, как бог приказал. Настя, бледная, молчала.
- Родная ты моя!
- Что?