ланялись, в лавках ему подавали стул, все верили,
что он "святой человек, божий".
За леченье Насти Сила Иваныч взял только по два целковых в месяц, по
два пуда муки да по мерке круп. Вылечить он ее не обещался, а сказал:
"Пускай поживет у меня, - посмотрим, что бог даст". В это время у него
больных немного было: две молодые хорошенькие подгородние бабочки с
секундарным сифилисом, господская девушка с социатиной в берцовой кости,
ткач с сильнейшею грудною чахоткою, старый солдат, у которого все
открывалась рана, полученная на бородинских маневрах, да Настя. В доме был
простор, и Сила Иванович мог бы дать Насте совсем отдельное помещение, но он
не поместил ее внизу, с больными, а взял к себе наверх. Наверху было всего
четыре комнаты и кухня. Две из этих комнат занимал сам Крылушкин, в третьей
жила его кухарка Пелагея Дмитревна, а в четвертой стояли сундуки, платье
висело и разные домашние вещи. В этой комнате поместил Крылушкин привезенную
к нему Настю.
- Вот тебя тут, Настасьюшка, никто не будет беспокоить, - сказал
Крылушкин, - хочешь сиди, хочешь спи, хочешь работай или гуляй, - что
хочешь, то и делай. А скучно станет, вот с Митревной поболтай, ко мне приди,
вот тут же через Митревнину комнату. Не скучай! Чего скучать? Все божья
власть, бог дал горе, бог и обрадует. А меня ты не бойся; я такой же
человек, как и ты. Ничего я не знаю и ни с кем не знаюсь, а верую, что
всякая болезнь от господа посылается на человека и по господней воле
проходит.
Пелагея Дмитревна была слуга, достойная своего хозяина. Это было
кротчайшее и незлобивейшее существо в мире; она стряпала, убиралась по дому,
берегла хозяйские крошки и всем, кому чем могла, служила. Ее все больные
очень любили, и она всех любила ровной любовью. Только к Насте она с первого
же дня стала обнаруживать исключительную нежность, которая не более как
через неделю после Настиного приезда обратилась у старухи в глубокую
сердечную привязанность.
Это было в первой половине мая.
Прошло две недели с приезда Насти к Крылушкину. Он ей не давал никакого
лекарства, только молока велел пить как можно больше. Настя и пила молоко от
крылушкинской коровы, как воду, сплошь все дни, и среды, и пятницы. Грусть
на Настю часто находила, но припадков, как она приехала к Крылушкину, ни
разу не было.
Прошла еще неделя.
- Ты, Настасьюшка, кажись, у меня иной раз скучаешь? - спросил
Крылушкин.
- Да што, Сила Иваныч? - отвечала Настя, сконфузясь и улыбаясь давно
сошедшей с ее милого лица улыбкой.
- Это нехорошо, молодка!
- Да неш я себя хвалю за это! Да никак с собой не совладаешь.
- Ты б поработалась.
- Что поработать-то! Я с моей радостью великою.
- Вон Митревне помогала бы чем-нибудь.
- Да я ей бы помогала.
- Да что ж?
- Не пущает: все жалеет меня.
- Митревна! - крикнул Крылушкин. - Ты зачем не пущаешь Настю
поработаться?
- О-о! да пускай она погуляет, - отвечала старуха с нежнейшим участием
к своей любимице.
Крылушкин засмеялся, поправил свои белые волосы и, смеясь же, сказал:
- Что-то ты у меня на старости-то лет не умна уж становишься? Да разве
я Настю для своей корысти приневоливаю работать?
- О! да я это знаю, да...
- Да что? Сказать-то и нечего, - поддразнил опять, смеясь, Крылушкин.
- Да
что он "святой человек, божий".
За леченье Насти Сила Иваныч взял только по два целковых в месяц, по
два пуда муки да по мерке круп. Вылечить он ее не обещался, а сказал:
"Пускай поживет у меня, - посмотрим, что бог даст". В это время у него
больных немного было: две молодые хорошенькие подгородние бабочки с
секундарным сифилисом, господская девушка с социатиной в берцовой кости,
ткач с сильнейшею грудною чахоткою, старый солдат, у которого все
открывалась рана, полученная на бородинских маневрах, да Настя. В доме был
простор, и Сила Иванович мог бы дать Насте совсем отдельное помещение, но он
не поместил ее внизу, с больными, а взял к себе наверх. Наверху было всего
четыре комнаты и кухня. Две из этих комнат занимал сам Крылушкин, в третьей
жила его кухарка Пелагея Дмитревна, а в четвертой стояли сундуки, платье
висело и разные домашние вещи. В этой комнате поместил Крылушкин привезенную
к нему Настю.
- Вот тебя тут, Настасьюшка, никто не будет беспокоить, - сказал
Крылушкин, - хочешь сиди, хочешь спи, хочешь работай или гуляй, - что
хочешь, то и делай. А скучно станет, вот с Митревной поболтай, ко мне приди,
вот тут же через Митревнину комнату. Не скучай! Чего скучать? Все божья
власть, бог дал горе, бог и обрадует. А меня ты не бойся; я такой же
человек, как и ты. Ничего я не знаю и ни с кем не знаюсь, а верую, что
всякая болезнь от господа посылается на человека и по господней воле
проходит.
Пелагея Дмитревна была слуга, достойная своего хозяина. Это было
кротчайшее и незлобивейшее существо в мире; она стряпала, убиралась по дому,
берегла хозяйские крошки и всем, кому чем могла, служила. Ее все больные
очень любили, и она всех любила ровной любовью. Только к Насте она с первого
же дня стала обнаруживать исключительную нежность, которая не более как
через неделю после Настиного приезда обратилась у старухи в глубокую
сердечную привязанность.
Это было в первой половине мая.
Прошло две недели с приезда Насти к Крылушкину. Он ей не давал никакого
лекарства, только молока велел пить как можно больше. Настя и пила молоко от
крылушкинской коровы, как воду, сплошь все дни, и среды, и пятницы. Грусть
на Настю часто находила, но припадков, как она приехала к Крылушкину, ни
разу не было.
Прошла еще неделя.
- Ты, Настасьюшка, кажись, у меня иной раз скучаешь? - спросил
Крылушкин.
- Да што, Сила Иваныч? - отвечала Настя, сконфузясь и улыбаясь давно
сошедшей с ее милого лица улыбкой.
- Это нехорошо, молодка!
- Да неш я себя хвалю за это! Да никак с собой не совладаешь.
- Ты б поработалась.
- Что поработать-то! Я с моей радостью великою.
- Вон Митревне помогала бы чем-нибудь.
- Да я ей бы помогала.
- Да что ж?
- Не пущает: все жалеет меня.
- Митревна! - крикнул Крылушкин. - Ты зачем не пущаешь Настю
поработаться?
- О-о! да пускай она погуляет, - отвечала старуха с нежнейшим участием
к своей любимице.
Крылушкин засмеялся, поправил свои белые волосы и, смеясь же, сказал:
- Что-то ты у меня на старости-то лет не умна уж становишься? Да разве
я Настю для своей корысти приневоливаю работать?
- О! да я это знаю, да...
- Да что? Сказать-то и нечего, - поддразнил опять, смеясь, Крылушкин.
- Да