У Прокудиных дома оставалась только одна Домна. Все ушли к церкви, на
ярмарку; даже ребятенок старших с собою забрали. А самые младшие со всей
деревни собрались на стог кострики и, барахтаясь там, играли в свои ребячьи
игры. Настя рано утром пошла навестить кузнечиху Авдотью, которая, поднимая
хлебную дежу, надорвалась и лежала нездоровою. Посидела Настя у кузнечихи с
часок и пошла домой. Так ей и хорошо было, как она шла полями, и мучительно;
даже страшно стало. Пошла она шибче, шибче, а кругом все тихо, только
слышно, как трухлый снег подтаивает и оседает. Дорога была тяжелая, потому
что нога просовывалась и вязла. Устала Настя и, войдя в избу, села на лавку
против самой печки, у которой стряпалась Домна.
- Аль уморилась? - спросила ее Домна.
- Уморилась, Домнушка.
- Что так? Недалече, чай?
- Недалече, да уморилась. Тяжко больно ходить-то стало.
- Ты гляди, бабочка, не тяжела ли сама-то стала? - спросила Домна,
пристально глядя на Настю.
- И, бог с тобой! Что только вздумаешь! - проговорила, покраснев,
Настя.
- Что вздумаю! Это, девушка, неш долго?
- Бог с ними.
- Дети-то?
- Да.
- Ну, ведь там хочешь не хочешь, а уж на то ты баба теперь.
- Помилуй господи!
- Аль рожать боишься?
- Что рожать! Люди рожают, да живы. А хоть бы умереть, так в ту ж бы
пору.
- Так что ж: с деткой-то лучше, веселей-ча. Настя молчала и смотрела в
огонь печи.
- Чего ты не раздеваешься? Жарко в свите-то, да еще подпоясамшись.
- Сичас, - ответила Настя, а сама, не трогаясь с места, все продолжала
смотреть в огонь.
- Нет, ты, касатка, этого не говори. Это грех перед богом даже. Дети -
божье благословение. Дети есть - значить божье благословение над тобой есть,
- рассказывала Домна, передвигая в печи горшки. - Опять муж, - продолжала
она. - Теперь как муж ни люби жену, а как родит она ему детку, так вдвое та
любовь у него к жене вырастает. Вот хоть бы тот же Савелий: ведь уж какую
нужду терпят, а как родится у него дитя, уж он и радости своей не сложит. То
любит бабу, а то так и припадает к ней, так за нею и гибнет.
- Любит, - тихо промолвила Настя.
- Известно, любит. Ну и она его жалеет; нечего сказать, добрая баба.
- И она любит, - опять проговорила Настя.
- Ну иной и не то чтобы уж очень друг с дружкой любилися, а как пойдут
ребятки, так тоже как сживутся: любо-два. Эх! не всем, бабочка, все
любовь-то эта приназначена.
- С чего же не всем?
- Да ишь вот не всем.
- Это все люди делают.
- Известно, люди, либо опять, так сказать, нужда тоже делает.
- Нет, все люди.
Обе невестки замолчали.
- Вот только что у тебя муж-то не такой, как у добрых людей, -
продолжала Домна.
Настя покраснела, как будто ее поймали на каком-нибудь преступлении или
отгадали ее сокровенную мысль.
- И чудно как это, - продолжала Домна.
- О-ох! - болезненно произнесла Настя.
- Что тебе?
- Ничего.
- Чудно это, я говорю, как если любишь мужа-то, да зайдешь в тяжесть и
трепыхнется в тебе ребенок. Боже ты мой, господи! Такою тут мертвой
любовью-то схватит к мужу: умерла б, кажется, за него; что не знать бы,
кажется, что сделала. Право.
А Настя ни словечка не отвечает; брови сдвинула и все смотрела,
смотрела в огонь, да как крикнет не своим голосом:
- Ой! ой!