- Сними ты с моей старой головы срам-покор; пожалей ты и самое себя!
- Не приставай! - тихо ответила Настя.
- Пожалей себя!
- Пожалею, пожалею, только не приставайте вы ко мне, ради матери
божией.
Заковыляла опять Петровна своею дорожкою, а Настя, стоя на пороге,
долго, долго смотрела ей вслед, отерла слезу, вздохнула и воротилась в избу.
Собрались семейные, поужинали и пошли на ночлег по своим местам; и
Настя пошла в свою пуньку.
"Господи боже мой! чего только они радуются?" - думала Настя, придя на
другой вечер в гости к матери.
А Петровна и невестка Алена не знают, где ее и посадить и чем
потчевать. Такие веселые, что будто им кто сто рублей подарил или счастье им
какое с неба свалилось. Грустно это было Насте и смешно, но меньше смешно,
чем грустно.
Сама Настя, однако, была покойнее, хотя собственно этот покой был покой
человека, которому нечего больше терять и который уже ничего не хочет
пугаться. Только она еще будто немножко побледнела в лице, и под глазами у
нее провелись синие кружки.
Потчевали Настю и капустой и медом, но она ничего не хотела есть,
Спрашивали ее, отчего мужа с собою не привела, но она ничего на это не
отвечала, - "пора ко двору", - собралась и ушла.
И стала таким манером Настя жить в свекровом доме, как и другие
невестки, и стали ее все уважать и заговорили с ней ласково. С мужем она
никогда не говорила, ни при людях, ни без людей. За это на нее иногда серчал
свекор, но как она вообще и ни с кем не была разговорчива, то и это на ней
не взыскивали. "Молчаливая" да "молчаливая она у нас"; так и оставили. Так
прошла масленица, пришел великий пост, Настя ходила говеть, исповедовалась и
причащалась. Пришли "сороки" {Сорок мучеников. (Прим. автора.)}, на дворе
стало крепко теплеть. Зима отошла, и белый снег по ней подернулся траурным
флером; дороги совсем почернели; по пригоркам показались проталины, на
которых качался иссохший прошлогодний полынь, а в лощинах появились зажоры,
в которых по самое брюхо тонули крестьянские лошади; бабы городили под
окнами из ракитовых колышков козлы, натягивали на них суровые нитки и
собирались расстилать небеленые холсты; мужики пробовали раскидывать по
конопляникам навоз, брошенный осенью в кучах. Голодные грачи жадно хватали
из навоза круглые коричневые комья и, носясь с оглушительным криком над
деревнею, оспаривали друг у друга скудную добычу. Письмоводитель станового
переносил из избы в избу мертвое тело, явившееся наружу из-под осевшего
снега, и собирал с мужиков контрибуцию за освобождение их от вскрытия в их
доме позеленевшего трупа. Словом, наступила весна, со всем тем, чем она
обыкновенно знаменует свое пришествие к нам на Гостомле.
Было вербное воскресенье. День был светлый, теплый, солнечный. На дворе
так хорошо, что не входил бы под крышу. Небо бледно-голубое, подернуто
разорванными белыми облаками; воздух пропитан животворным теплом, и слышен
крепкий запах оттаивающей земли и навоза. Над прогалинами вверху заливаются
голосистые жаворонки, а на завалинах изб несметными стадами толкутся под
обаянием весенних побуждений сладострастные воробьи. Все хочет жить; все
собирается жить; все просит жизни. Чуется во всем пора любви, пора темных
желаний, томительных, и тоски безграничной для тех, кому не с кем делить ни
горя, ни радостей.
- Не приставай! - тихо ответила Настя.
- Пожалей себя!
- Пожалею, пожалею, только не приставайте вы ко мне, ради матери
божией.
Заковыляла опять Петровна своею дорожкою, а Настя, стоя на пороге,
долго, долго смотрела ей вслед, отерла слезу, вздохнула и воротилась в избу.
Собрались семейные, поужинали и пошли на ночлег по своим местам; и
Настя пошла в свою пуньку.
"Господи боже мой! чего только они радуются?" - думала Настя, придя на
другой вечер в гости к матери.
А Петровна и невестка Алена не знают, где ее и посадить и чем
потчевать. Такие веселые, что будто им кто сто рублей подарил или счастье им
какое с неба свалилось. Грустно это было Насте и смешно, но меньше смешно,
чем грустно.
Сама Настя, однако, была покойнее, хотя собственно этот покой был покой
человека, которому нечего больше терять и который уже ничего не хочет
пугаться. Только она еще будто немножко побледнела в лице, и под глазами у
нее провелись синие кружки.
Потчевали Настю и капустой и медом, но она ничего не хотела есть,
Спрашивали ее, отчего мужа с собою не привела, но она ничего на это не
отвечала, - "пора ко двору", - собралась и ушла.
И стала таким манером Настя жить в свекровом доме, как и другие
невестки, и стали ее все уважать и заговорили с ней ласково. С мужем она
никогда не говорила, ни при людях, ни без людей. За это на нее иногда серчал
свекор, но как она вообще и ни с кем не была разговорчива, то и это на ней
не взыскивали. "Молчаливая" да "молчаливая она у нас"; так и оставили. Так
прошла масленица, пришел великий пост, Настя ходила говеть, исповедовалась и
причащалась. Пришли "сороки" {Сорок мучеников. (Прим. автора.)}, на дворе
стало крепко теплеть. Зима отошла, и белый снег по ней подернулся траурным
флером; дороги совсем почернели; по пригоркам показались проталины, на
которых качался иссохший прошлогодний полынь, а в лощинах появились зажоры,
в которых по самое брюхо тонули крестьянские лошади; бабы городили под
окнами из ракитовых колышков козлы, натягивали на них суровые нитки и
собирались расстилать небеленые холсты; мужики пробовали раскидывать по
конопляникам навоз, брошенный осенью в кучах. Голодные грачи жадно хватали
из навоза круглые коричневые комья и, носясь с оглушительным криком над
деревнею, оспаривали друг у друга скудную добычу. Письмоводитель станового
переносил из избы в избу мертвое тело, явившееся наружу из-под осевшего
снега, и собирал с мужиков контрибуцию за освобождение их от вскрытия в их
доме позеленевшего трупа. Словом, наступила весна, со всем тем, чем она
обыкновенно знаменует свое пришествие к нам на Гостомле.
Было вербное воскресенье. День был светлый, теплый, солнечный. На дворе
так хорошо, что не входил бы под крышу. Небо бледно-голубое, подернуто
разорванными белыми облаками; воздух пропитан животворным теплом, и слышен
крепкий запах оттаивающей земли и навоза. Над прогалинами вверху заливаются
голосистые жаворонки, а на завалинах изб несметными стадами толкутся под
обаянием весенних побуждений сладострастные воробьи. Все хочет жить; все
собирается жить; все просит жизни. Чуется во всем пора любви, пора темных
желаний, томительных, и тоски безграничной для тех, кому не с кем делить ни
горя, ни радостей.