я семьею, а мир
крещеный миром, не дойдут, так доедут; не изоймут мытьем, так возьмут
катаньем.
VI
Головы свои потеряли Прокудины с Настею. Пять дней уже прошло с ее
свадьбы, а все ни до какого ладу с нею не дойдут. Никому не грубит, ни от
чего не отпирается, даже сама за работу рвется, а от мужа бегает, как черт
от ладана. Как ночь приходит, так у нее то лихорадка, то живот заболит, и
лежит на печке, даже дух притаит. Иной раз сдавалось, что это - она
притворяется, а то как и точно ее словно лихорадка колотила. Старшая
невестка, Домна, хотела было как-то пошутить с ней, свести ее за руку с
печки ужинать, да и оставила, потому что Настя дрожмя дрожала и ласково
шепотом просила ее: "Оставь меня, невестушка! оставь, милая! Я за тебя буду
богу молить, - оставь!" Домна была баба веселая, но добрая и жалостливая, -
она не трогала больше Насти и даже стала за нее заступаться перед семейными.
Она первая в семье стала говорить, что Настя испорчена. Бог ее знает, в
самом ли деле она верила, что Настя испорчена, или нарочно так говорила,
чтоб вольготнее было Насте, потому что у нас с испорченной бабы, не то что с
здоровой, - многого не спрашивают. Дьявола, который сидит в испорченной,
боятся. Оттого-то, как отольется иной бабочке житьецо желтенькое, так
терпит-терпит, сердечная, да изловчится как-нибудь и закричит на голоса, -
ну и посвободнее будто станет.
В Насте этакой порчи никакой никто не замечал из семейных, кроме
невестки Домны. И потому Исай Матвеич Прокудин, сказавши раз невестке: "Эй,
Домка, не бреши!", запрег лошадь и поехал к Костику, а на другой вечер,
перед самым ужином, приехал к Прокудиным Костик.
- Вот! - крикнул Исай Матвеич, увидя входящего в дверь Костика. -
Только ложками застучали, а он и тут. Садись, сваток, гость будешь.
Исай Матвеич помолился перед образами и сел в красном угле, а за ним
села вся семья, и Костик сел.
- А где же Настя? - спросил Костик, осмотревши будто невзначай весь
стол. - Аль она у вас особо ужинает?
- Нет, брат, она у нас совсем не ужинает, - отвечал Прокудин, нарезывая
большие ломти хлеба с ковриги, которую он держал между грудью и левою
ладонью.
- Как не ужинает?
- Да так, не ужинает, да и вся недолга; то живот, то голова ее все
перед вечером схватывают, а то лихорадка в это же время затрепит.
- Что такое! - нараспев и с удивлением протянул Костик.
- Да уж мы и сами немало дивуемся. Жалится все на хворость, а хворого
человека нельзя ж неволить. Ешьте! Чего зеваете! - крикнул Прокудин на
семейных и начал хлебать из чашки щи с жирною свининою.
- Что ж это за диковина? - опять спросил Костик, еще не обмакнувший
своей ложки. - Да где же она у вас?
- Кто? Настя-то?
- Да.
- А не знаю; гляди, небось на печке будет.
Костик молча встал с лавки и пошел к печке, где ни жива ни мертва
лежала несчастливая Настя, чуя беду неминучую.
- Что ты лежишь, сестра? - спросил вслух Костик, ставши ногою на
приставленную к печке скамью и нагнувшись над самым ухом Насти.
- Не по себе, братец! - отвечала Настя и поднялась, опершись на один
локоть.
- Что так не по себе?
- Голова болит.
- Живот да голова - бабья отговорка. Поешь, так полегчает. Вставай-ка!
- Нет, брат, силушки моей нет. Не хочу я есть.
- Ну, не хочешь, по
крещеный миром, не дойдут, так доедут; не изоймут мытьем, так возьмут
катаньем.
VI
Головы свои потеряли Прокудины с Настею. Пять дней уже прошло с ее
свадьбы, а все ни до какого ладу с нею не дойдут. Никому не грубит, ни от
чего не отпирается, даже сама за работу рвется, а от мужа бегает, как черт
от ладана. Как ночь приходит, так у нее то лихорадка, то живот заболит, и
лежит на печке, даже дух притаит. Иной раз сдавалось, что это - она
притворяется, а то как и точно ее словно лихорадка колотила. Старшая
невестка, Домна, хотела было как-то пошутить с ней, свести ее за руку с
печки ужинать, да и оставила, потому что Настя дрожмя дрожала и ласково
шепотом просила ее: "Оставь меня, невестушка! оставь, милая! Я за тебя буду
богу молить, - оставь!" Домна была баба веселая, но добрая и жалостливая, -
она не трогала больше Насти и даже стала за нее заступаться перед семейными.
Она первая в семье стала говорить, что Настя испорчена. Бог ее знает, в
самом ли деле она верила, что Настя испорчена, или нарочно так говорила,
чтоб вольготнее было Насте, потому что у нас с испорченной бабы, не то что с
здоровой, - многого не спрашивают. Дьявола, который сидит в испорченной,
боятся. Оттого-то, как отольется иной бабочке житьецо желтенькое, так
терпит-терпит, сердечная, да изловчится как-нибудь и закричит на голоса, -
ну и посвободнее будто станет.
В Насте этакой порчи никакой никто не замечал из семейных, кроме
невестки Домны. И потому Исай Матвеич Прокудин, сказавши раз невестке: "Эй,
Домка, не бреши!", запрег лошадь и поехал к Костику, а на другой вечер,
перед самым ужином, приехал к Прокудиным Костик.
- Вот! - крикнул Исай Матвеич, увидя входящего в дверь Костика. -
Только ложками застучали, а он и тут. Садись, сваток, гость будешь.
Исай Матвеич помолился перед образами и сел в красном угле, а за ним
села вся семья, и Костик сел.
- А где же Настя? - спросил Костик, осмотревши будто невзначай весь
стол. - Аль она у вас особо ужинает?
- Нет, брат, она у нас совсем не ужинает, - отвечал Прокудин, нарезывая
большие ломти хлеба с ковриги, которую он держал между грудью и левою
ладонью.
- Как не ужинает?
- Да так, не ужинает, да и вся недолга; то живот, то голова ее все
перед вечером схватывают, а то лихорадка в это же время затрепит.
- Что такое! - нараспев и с удивлением протянул Костик.
- Да уж мы и сами немало дивуемся. Жалится все на хворость, а хворого
человека нельзя ж неволить. Ешьте! Чего зеваете! - крикнул Прокудин на
семейных и начал хлебать из чашки щи с жирною свининою.
- Что ж это за диковина? - опять спросил Костик, еще не обмакнувший
своей ложки. - Да где же она у вас?
- Кто? Настя-то?
- Да.
- А не знаю; гляди, небось на печке будет.
Костик молча встал с лавки и пошел к печке, где ни жива ни мертва
лежала несчастливая Настя, чуя беду неминучую.
- Что ты лежишь, сестра? - спросил вслух Костик, ставши ногою на
приставленную к печке скамью и нагнувшись над самым ухом Насти.
- Не по себе, братец! - отвечала Настя и поднялась, опершись на один
локоть.
- Что так не по себе?
- Голова болит.
- Живот да голова - бабья отговорка. Поешь, так полегчает. Вставай-ка!
- Нет, брат, силушки моей нет. Не хочу я есть.
- Ну, не хочешь, по