рвара после второго целованья сказала: "Ну дай же бог тебе,
Григорьюшка, жить да богатеть, а тебе, Настасьюшка, спереди горбатеть!" - и
выпила. Все общество рассмеялось.
Дружки дольше всех суслили свои рюмки и все заставляли молодых
целоваться. Потом угощали других поезжан.
А барыня тем временем подошла к молодым, да и спрашивает:
- Что ж, Григорий, любишь ты жену?
- Как же, сударыня, жену надыть любить.
- Все небось целуетесь?
Григорий засмеялся и провел рукавом под носом.
- Ну, ишь барыне хочется, чтоб вы поцеловались, - встряла Варвара.
На Настином лице опять выразилась досада, а Григорий облапил ее за шею
и начал трехприемный поцелуй.
Но за первым же поцелуем его кто-то ударил палкою по голове. Все
оглянулись. На полу, возле Григория, стояла маленькая Маша, поднявши высоко
над своей головенкой отцовскую палку, и готовилась ударить ею второй раз
молодого. Личико ребенка выражало сильное негодование.
У Маши вырвали палку и заставили просить у Григория прощения. Ребенок
стоял перед Григорьем и ни за что не хотел сказать: прости меня. Мать
ударила Машу рукою, сказала, что высечет ее розгою, поставила в угол и
загородила ее тяжелым креслом.
Девочка, впрочем, и не вырывалась из угла; она стояла смирно, надув
губенки, и колупала ногтем своего пальчика штукатурку белой стены. Так она
стояла долго, пока поезд вышел не только из господского дома, но даже и из
людской избы, где все угощались у Костика и Петровны. Тут ничего не
произошло выходящего из ряда вон, и сумерками поезд отправился к Прокудину;
а Машу мать оставила в наказание без чая и послала спать часом раньше
обыкновенного, и в постельке высекла. У нас от самого Бобова до Липихина
матери одна перед другой хвалились, кто своих детей хладнокровнее сечет, и
сечь на сон грядущий считалось высоким педагогическим приемом. Ребенок
должен был прочесть свои вечерние молитвы, потом его раздевали, клали в
кроватку и там секли. Потом один жидомор помещик, Андреем Михайловичем его
звали, выдумал еще такую моду, чтобы сечь детей в кульке. Это так делал он с
своими детьми: поднимет ребенку рубашечку на голову, завяжет над головою
подольчик и пустит ребенка, а сам сечет, не державши, вдогонку. Это многим
нравилось, и многие до сих пор так секут своих детей. Прощение только
допускалось в незначительных случаях, и то ребенок, приговоренный отцом или
матерью к телесному наказанию розгами без счета, должен был валяться в
ногах, просить пощады, а потом нюхать розгу и при всех ее целовать. Дети
маленького возраста обыкновенно не соглашаются целовать розги, а только с
летами и с образованием входят в сознание необходимости лобызать прутья,
припасенные на их тело. Маша была еще мала; чувство у нее преобладало над
расчетом, и ее высекли, и она долго за полночь все жалостно всхлипывала во
сне и, судорожно вздрагивая, жалась к стенке своей кровати.
Беда у нас родиться смирным да сиротливым - замлут, затрут тебя, и
жизни не увидишь. Беда и тому, кому бог дает прямую душу да горячее сердце
нетерпеливое: станут такого колотить сызмальства и доколотят до гробовой
доски. Прослывешь у них грубияном да сварою, и пойдет тебе такая жизнь, что
не раз, не два и не десять раз взмолишься молитвою Иова многострадательного:
прибери, мол, толоко, господи, с этого света белого! Семь
Григорьюшка, жить да богатеть, а тебе, Настасьюшка, спереди горбатеть!" - и
выпила. Все общество рассмеялось.
Дружки дольше всех суслили свои рюмки и все заставляли молодых
целоваться. Потом угощали других поезжан.
А барыня тем временем подошла к молодым, да и спрашивает:
- Что ж, Григорий, любишь ты жену?
- Как же, сударыня, жену надыть любить.
- Все небось целуетесь?
Григорий засмеялся и провел рукавом под носом.
- Ну, ишь барыне хочется, чтоб вы поцеловались, - встряла Варвара.
На Настином лице опять выразилась досада, а Григорий облапил ее за шею
и начал трехприемный поцелуй.
Но за первым же поцелуем его кто-то ударил палкою по голове. Все
оглянулись. На полу, возле Григория, стояла маленькая Маша, поднявши высоко
над своей головенкой отцовскую палку, и готовилась ударить ею второй раз
молодого. Личико ребенка выражало сильное негодование.
У Маши вырвали палку и заставили просить у Григория прощения. Ребенок
стоял перед Григорьем и ни за что не хотел сказать: прости меня. Мать
ударила Машу рукою, сказала, что высечет ее розгою, поставила в угол и
загородила ее тяжелым креслом.
Девочка, впрочем, и не вырывалась из угла; она стояла смирно, надув
губенки, и колупала ногтем своего пальчика штукатурку белой стены. Так она
стояла долго, пока поезд вышел не только из господского дома, но даже и из
людской избы, где все угощались у Костика и Петровны. Тут ничего не
произошло выходящего из ряда вон, и сумерками поезд отправился к Прокудину;
а Машу мать оставила в наказание без чая и послала спать часом раньше
обыкновенного, и в постельке высекла. У нас от самого Бобова до Липихина
матери одна перед другой хвалились, кто своих детей хладнокровнее сечет, и
сечь на сон грядущий считалось высоким педагогическим приемом. Ребенок
должен был прочесть свои вечерние молитвы, потом его раздевали, клали в
кроватку и там секли. Потом один жидомор помещик, Андреем Михайловичем его
звали, выдумал еще такую моду, чтобы сечь детей в кульке. Это так делал он с
своими детьми: поднимет ребенку рубашечку на голову, завяжет над головою
подольчик и пустит ребенка, а сам сечет, не державши, вдогонку. Это многим
нравилось, и многие до сих пор так секут своих детей. Прощение только
допускалось в незначительных случаях, и то ребенок, приговоренный отцом или
матерью к телесному наказанию розгами без счета, должен был валяться в
ногах, просить пощады, а потом нюхать розгу и при всех ее целовать. Дети
маленького возраста обыкновенно не соглашаются целовать розги, а только с
летами и с образованием входят в сознание необходимости лобызать прутья,
припасенные на их тело. Маша была еще мала; чувство у нее преобладало над
расчетом, и ее высекли, и она долго за полночь все жалостно всхлипывала во
сне и, судорожно вздрагивая, жалась к стенке своей кровати.
Беда у нас родиться смирным да сиротливым - замлут, затрут тебя, и
жизни не увидишь. Беда и тому, кому бог дает прямую душу да горячее сердце
нетерпеливое: станут такого колотить сызмальства и доколотят до гробовой
доски. Прослывешь у них грубияном да сварою, и пойдет тебе такая жизнь, что
не раз, не два и не десять раз взмолишься молитвою Иова многострадательного:
прибери, мол, толоко, господи, с этого света белого! Семь