- Голову бы тебе так разбить...
Но в это время в сенях послышался раздирающий крик. Домна, не дослушав
благожеланий свекра, бросилась к двери и на самом пороге столкнулась с
Костиком.
- Совладал, родной! - сказала она ему с насмешкой и укором.
- Куда? - крикнул опять Прокудин. - Домна, вернись!
Но Домна не обратила никакого внимания на слова Прокудина и, выскочив в
сени, звала:
- Настя! Настя! где ты? Настасья? Это я, откликнись, глупая.
Никто не откликается. Домна шарила руками по всем углам, звала Настю,
искала ее в чулане, но Насти нигде не было.
Домна вернулась в избу, ни на кого не взглянула и молча засветила у
каганца лучинную засветку.
- Куда с лучиной? - крикнул Прокудин.
- Настасью искать.
- Чего ее искать?
- Того, что нет ее.
- До ветру пошла.
- А може и за ветром.
- Брось лучину! воротится небось.
Домна лучины не бросила и вышла с нею в сени; влезла с нею на потолок,
зашла в чулан, заглянула в пуньку, а потом, вернувшись, острекнула лучину о
загнетку и оказала:
- Ну теперь уж сами поищите...
- Кого поискать?
Домна ничего не отвечала и, подозвав к себе плачущего пятилетнего сына,
утерла ему нос подолом его рубашонки и стала укладывать его спать.
- Где Настасья-то? - спросил Прокудин. Домна молчала.
- Слышишь, что ли? Что я тебя спрашиваю! Где Настасья?
- А мне почем знать, где она? может, в колодце, може, в ином месте. Кто
ее знает.
- Да что ты нынче брешешь!
- Что мне брехать. Брешет брех о четырех ног, а я крещеный человек.
- Не видал жены? - спросил Прокудин вошедшего Григорья.
- Нет, не видал.
- Что за лихо! Подите-ка ее поищите.
Ребята пошли искать Настю, и Костик злой-презлой пошел с ними,
поклявшись дать Настасье здоровую катку за сделанную для нее тревогу. Но
Насти не нашли ни ночью, ни завтра утром и ни завтра вечером.
Ночью на другой день в окно маслобойни Прокудина, откуда мелькал
красноватый свет, постучался кто-то робкою рукою.
Костик и Прокудин, сидевшие вдвоем за столом в раздумье, как быть с
пропажею бабы, тревожно переглянулись и побледнели. Стук опять повторился, и
кто-то крикнул: "Отопритесь, что ли?"
Костику и Прокудину голос показался незнакомым, однако они встали оба
вместе, вышли в сени и, посмотрев в дырку, прорезанную сбоку дверной
притолки, впустили позднего посетителя.
Гость был один, и лицо его нельзя было рассмотреть в сенях. Пушистый
снег как из рукава сыпался с самого вечера, и запоздалый гость был весь
обсыпан этим снегом. Его баранья шапка, волосы, борода, тулуп и валенки
представляли одну сплошную белую массу. Это был почтовый кузнец Савелий.
Узнав его, когда кузнец вошел в маслобойню и стряхнулся, Костик плюнул и
сказал:
- Тьфу, чтоб тебе пусто было! напужал только насмерть.
- Что больно пужлив стал? - спросил кузнец, обивая шапку и собираясь
распоясываться.
- Да ведь ишь ты какой белый! - отвечал спохватившийся Костик.
- Белый, брат! Ты гляди, снег-то какой содит, страсть! и подземки
крутить начинает.
- Откуда ж тебя бог несет, дядя Савелий? - спросил Прокудин.
- А ты, дядя Исай, прежде взыщи гостя, а там спрашивай. Эх ты, голова с
мозгом!
Прокудин достал из поставца полштоф и стаканчик и поднес Савелию.
- Куда ж, мол, едешь-то?
- Ехал было к тебе.