и только!
- Что ж это, братцы? - проговорил, наконец, один дружко.
- Это диковина, - отвечал другой.
- Это неспроста, - сказали свахи.
- Это его дело, - опять заметил первый дружко. В углу, за сложенными
бердами и всякою рухлядью, что-то зашумело.
- Ах! Ах! - закричали бабы, метнувшись в двери, а за ними выскочили и
мужики.
- Чего вы? чего вы? - проговорил тихий Настин голос.
- Это молодайка! - воскликнули бабы.
- А, молодайка!
- Пойдем.
Опять отворили двери, и все ввалились в тесную пуньку. Григорий
по-прежнему спал почти что впоперек кровати, а Настя сидела на полу в темном
уголке, закутанная в белом веретье. Ее не заметили в этом уголке, когда она,
не давая голоса, лежала, прислонясь к рухляди, вся закутанная веретьем.
- Что ты тут делаешь? - спросила ее Варвара.
- Видишь что... ничего! Скажи ребятам, чтоб вышли.
Дружки вышли за двери; а Настя встала и протянула руку к паневе.
Варвара оглянула ее с плеч до ног и спросила:
- Что ж это ты дуришь, молодайка?
Настя ничего не ответила.
- Что ж это и справда? родителев только страмишь? - проговорила другая
сваха.
А Настя все молчит да одевается.
- Куда ты? - спросила Варвара, видя, что Настя, одевшись, идет к двери.
- Умыться пойду.
- Стой-ка, красавица, так не делается! Подожди мужа. Ты! эй, ты! -
звала Варвара Григория, толкая его под бок; а он только мычал с похмелья.
- Вставай, сокол ясный! Вставай, ворона голенастая! полно носом-то
водить! - продолжала Варвара.
Гришка встал, чесал голову, чесал спину и никак не мог очнуться. Насилу
его умыли, прибрали и повели с женою в избу, где был готов завтрак и новая
попойка. Но тут же были готовы и пересуды. Одни ругали Настю, другие винили
молодого, третьи говорили, что свадьба испорчена, что на молодых напущено и
что нужно съездить либо в Пузеево к знахарю, либо в Ломовец к бабке. Однако
так ли не так, а опять веселья не было, хотя подпили все опять на порядках.
Хороводились таким манером через пень в колоду до самого обеда. После
обеда запрягли трое саней парами и стали собираться ехать к Настиным
господам на поклон. Выложила Настя свои заветные ручники, на которых красной
и синей бумагой были вышиты петухи, решетки, деревья и павлины, и задумалась
над этими ручниками. Ей вспомнились другие дни, другие годы, когда она,
двенадцатилетней девочкой, урывала свободный часок от барской работы и
проворно метала иглою пестрые узоры ручниковых концов и краснела как маков
цвет, когда девушки говорили: "Какие у Насти хорошие ручники будут к
свадьбе".
Уселись поезжане. Настю с мужем посадили на задние сани; с ними села
сваха Варвара, а за ними ехали верхами двое дружек. Из господского дома
поезд прежде всех завидели девушки, забегали и засуетились, повторяя:
"Молодые, молодые, на поклон едут!" Господа спали после обеда, но, услышав
суету, встали. Барин надел ватный кашемировый халат и подпоясался, а барыня
сняла со шкафа бутыль с зоревой настойкой и нацедила два графинчика водки.
Поезд остановился у крыльца и не сходил с саней. Только один дружко слез с
лошади и, отдав повод своему товарищу, вошел в хоромы.
- Здравствуй, Тихон! - сказал барин, увидя вошедшего знакомого парня.
- Здравствуй, Митрий Семеныч!
- Что, брат, скажешь?
- К твоей милости.
- Ты дружком, что ли?
- Что ж это, братцы? - проговорил, наконец, один дружко.
- Это диковина, - отвечал другой.
- Это неспроста, - сказали свахи.
- Это его дело, - опять заметил первый дружко. В углу, за сложенными
бердами и всякою рухлядью, что-то зашумело.
- Ах! Ах! - закричали бабы, метнувшись в двери, а за ними выскочили и
мужики.
- Чего вы? чего вы? - проговорил тихий Настин голос.
- Это молодайка! - воскликнули бабы.
- А, молодайка!
- Пойдем.
Опять отворили двери, и все ввалились в тесную пуньку. Григорий
по-прежнему спал почти что впоперек кровати, а Настя сидела на полу в темном
уголке, закутанная в белом веретье. Ее не заметили в этом уголке, когда она,
не давая голоса, лежала, прислонясь к рухляди, вся закутанная веретьем.
- Что ты тут делаешь? - спросила ее Варвара.
- Видишь что... ничего! Скажи ребятам, чтоб вышли.
Дружки вышли за двери; а Настя встала и протянула руку к паневе.
Варвара оглянула ее с плеч до ног и спросила:
- Что ж это ты дуришь, молодайка?
Настя ничего не ответила.
- Что ж это и справда? родителев только страмишь? - проговорила другая
сваха.
А Настя все молчит да одевается.
- Куда ты? - спросила Варвара, видя, что Настя, одевшись, идет к двери.
- Умыться пойду.
- Стой-ка, красавица, так не делается! Подожди мужа. Ты! эй, ты! -
звала Варвара Григория, толкая его под бок; а он только мычал с похмелья.
- Вставай, сокол ясный! Вставай, ворона голенастая! полно носом-то
водить! - продолжала Варвара.
Гришка встал, чесал голову, чесал спину и никак не мог очнуться. Насилу
его умыли, прибрали и повели с женою в избу, где был готов завтрак и новая
попойка. Но тут же были готовы и пересуды. Одни ругали Настю, другие винили
молодого, третьи говорили, что свадьба испорчена, что на молодых напущено и
что нужно съездить либо в Пузеево к знахарю, либо в Ломовец к бабке. Однако
так ли не так, а опять веселья не было, хотя подпили все опять на порядках.
Хороводились таким манером через пень в колоду до самого обеда. После
обеда запрягли трое саней парами и стали собираться ехать к Настиным
господам на поклон. Выложила Настя свои заветные ручники, на которых красной
и синей бумагой были вышиты петухи, решетки, деревья и павлины, и задумалась
над этими ручниками. Ей вспомнились другие дни, другие годы, когда она,
двенадцатилетней девочкой, урывала свободный часок от барской работы и
проворно метала иглою пестрые узоры ручниковых концов и краснела как маков
цвет, когда девушки говорили: "Какие у Насти хорошие ручники будут к
свадьбе".
Уселись поезжане. Настю с мужем посадили на задние сани; с ними села
сваха Варвара, а за ними ехали верхами двое дружек. Из господского дома
поезд прежде всех завидели девушки, забегали и засуетились, повторяя:
"Молодые, молодые, на поклон едут!" Господа спали после обеда, но, услышав
суету, встали. Барин надел ватный кашемировый халат и подпоясался, а барыня
сняла со шкафа бутыль с зоревой настойкой и нацедила два графинчика водки.
Поезд остановился у крыльца и не сходил с саней. Только один дружко слез с
лошади и, отдав повод своему товарищу, вошел в хоромы.
- Здравствуй, Тихон! - сказал барин, увидя вошедшего знакомого парня.
- Здравствуй, Митрий Семеныч!
- Что, брат, скажешь?
- К твоей милости.
- Ты дружком, что ли?