мужики) из эвтого просто", - ворон ворону глаза не
выклюет. У нас лягушек очень много в прудах, так как эти лягушки раскричатся
вечером, то говорят, что это они баб передразнивают: одна кричит: "Где
спала! где спала!" - а другая отвечает: "Сама какова! сама какова!" Впрочем,
это так говорят, а уж на самом деле баба бабу не выдает: все шито да крыто.
Только стариков так иной раз выводят на чистую воду. Зато уж старики и
молчат, не упрекают баб ничем, а то проходу не будет от них; где завидят и
кричат: "Снохач! снохач!" У нас погудка живет, что когда-то давненько в нашу
церковь колокол везли; перед самою церковью под горой колокол и стал,
колесни завязли в грязи - никак его не вытащить. Припрягли еще лошадей, куда
только можно было цеплять; бьют, мордуют, а дело не идет, потому что лошади
не съезженные: одна дернет, а другая стоит. Никак не добьешься, чтобы все
сразу приняли. Бились, бились и порешили, что лучше взвести колокол на гору
народом. Собрался весь народ, подцепили за передок колесней веревки,
крикнули:
Первой, другой
Разом!
Еще другой
Котом!
Ухха-ху-о!
Колокол пошел, но на половине горки народ стал; отдохнуть. Тут
разумеется, сейчас смехи да пересмешки: кто как, вез; да кто надюжался, кто
лукавил. Шутили так, отдыхаючи.
- Ну, будет! - крикнул дьячок. Молодой был парень и шутник большой. -
Будет, - говорит, - стоять-то да зубы скалить, принимайся опять.
Народушка опять взялся, опять пропел "первой-другой" и потянул.
- Что-то тяжело стало! - крикнул дьячок.
- И то, малый, словно потяжелело! - отозвался кто-то из ребят.
- Верно, снохач какой-нибудь есть промеж нас, - крикнул дьячок.
- Снохачи долой! - гаркнули молодые ребята и все мужики, этак лет за
сорок, так сразу и отскочили, а остальные не удержали колокола, и он загудел
опять книзу.
Смеху было столько, на всю деревню, что и теперь эта погудка живет,
словно вчера дело было. А там уж правда ли это или нет - за это не отвечаю.
Только в Гостомле всякое малое дитя эту погудку расскажет, и обапольные бабы
нашим мужикам все смеются: "Гостомцы, - говорят они, - как вы колокол-то
тянули?" Часто этак смеются.
Бабы у нас бедовые, "разухабистые", что говорится; а Варька-бесстыжая
на все дела была первая. Ее все брали в свахи, и она считалась лучшею
свахою, потому что была развеселая, голосистая, красивая и порядки все
свадебные знала. Ребят у нас женят все молодых, почти мальчишек, на иного и
смотреть еще не на что, а уж его окрутят с девкой. Ничего иной не смыслит,
робеет перед женою, родным в это дело мешаться неловко, так и дорожат свахой
смелой да бойкой. А уж Варька была такая сваха, что хоть какого робкого
мальчишку жени, так она ему надает смелости и "доведет до делов". Она была
свахою и у Насти. Другая сваха, со стороны жениха, была только для прилики.
Это была веселая востролиценькая бабенька; она только пела да вертелась, а
дела-то от нее никакого не было. Всем делом орудовала Варька, и на нее одну
все обращали внимание.
Раздела Варька Настю в холодной пуньке, положила ее в холодную постель
и одела веретьем, а сверху двумя тулупами. Тряслася Настя так, что зубы у
нее стучали. Не то это от холода, не то бог ее знает от
выклюет. У нас лягушек очень много в прудах, так как эти лягушки раскричатся
вечером, то говорят, что это они баб передразнивают: одна кричит: "Где
спала! где спала!" - а другая отвечает: "Сама какова! сама какова!" Впрочем,
это так говорят, а уж на самом деле баба бабу не выдает: все шито да крыто.
Только стариков так иной раз выводят на чистую воду. Зато уж старики и
молчат, не упрекают баб ничем, а то проходу не будет от них; где завидят и
кричат: "Снохач! снохач!" У нас погудка живет, что когда-то давненько в нашу
церковь колокол везли; перед самою церковью под горой колокол и стал,
колесни завязли в грязи - никак его не вытащить. Припрягли еще лошадей, куда
только можно было цеплять; бьют, мордуют, а дело не идет, потому что лошади
не съезженные: одна дернет, а другая стоит. Никак не добьешься, чтобы все
сразу приняли. Бились, бились и порешили, что лучше взвести колокол на гору
народом. Собрался весь народ, подцепили за передок колесней веревки,
крикнули:
Первой, другой
Разом!
Еще другой
Котом!
Ухха-ху-о!
Колокол пошел, но на половине горки народ стал; отдохнуть. Тут
разумеется, сейчас смехи да пересмешки: кто как, вез; да кто надюжался, кто
лукавил. Шутили так, отдыхаючи.
- Ну, будет! - крикнул дьячок. Молодой был парень и шутник большой. -
Будет, - говорит, - стоять-то да зубы скалить, принимайся опять.
Народушка опять взялся, опять пропел "первой-другой" и потянул.
- Что-то тяжело стало! - крикнул дьячок.
- И то, малый, словно потяжелело! - отозвался кто-то из ребят.
- Верно, снохач какой-нибудь есть промеж нас, - крикнул дьячок.
- Снохачи долой! - гаркнули молодые ребята и все мужики, этак лет за
сорок, так сразу и отскочили, а остальные не удержали колокола, и он загудел
опять книзу.
Смеху было столько, на всю деревню, что и теперь эта погудка живет,
словно вчера дело было. А там уж правда ли это или нет - за это не отвечаю.
Только в Гостомле всякое малое дитя эту погудку расскажет, и обапольные бабы
нашим мужикам все смеются: "Гостомцы, - говорят они, - как вы колокол-то
тянули?" Часто этак смеются.
Бабы у нас бедовые, "разухабистые", что говорится; а Варька-бесстыжая
на все дела была первая. Ее все брали в свахи, и она считалась лучшею
свахою, потому что была развеселая, голосистая, красивая и порядки все
свадебные знала. Ребят у нас женят все молодых, почти мальчишек, на иного и
смотреть еще не на что, а уж его окрутят с девкой. Ничего иной не смыслит,
робеет перед женою, родным в это дело мешаться неловко, так и дорожат свахой
смелой да бойкой. А уж Варька была такая сваха, что хоть какого робкого
мальчишку жени, так она ему надает смелости и "доведет до делов". Она была
свахою и у Насти. Другая сваха, со стороны жениха, была только для прилики.
Это была веселая востролиценькая бабенька; она только пела да вертелась, а
дела-то от нее никакого не было. Всем делом орудовала Варька, и на нее одну
все обращали внимание.
Раздела Варька Настю в холодной пуньке, положила ее в холодную постель
и одела веретьем, а сверху двумя тулупами. Тряслася Настя так, что зубы у
нее стучали. Не то это от холода, не то бог ее знает от