нас с отцом Вавилою так и отбросило к противоположной
стене. В сенях что-то рухнуло и повалилось к двери, которою входили в хату.
- Горим! - закричал отец Вавила, первый выйдя из общего оцепененья, и
бросился к двери. Дверь нельзя было отпереть.
- Пустите, - сказал я, совершенно уверенный, что мы горим, и с размаху
крепко ударил плечом в дверь.
К крайнему нашему удивлению, дверь на этот раз отворилась свободно, и
я, не удержавшись, вылетел за порог. В сенях было совершенно темно. Я
вернулся в хату, взял от образника одну свечечку и с нею опять вышел в сени.
Шум весь наделала моя лошадь. Перепуганная последним ужасным ударом грома,
она дернула повод, которым была привязана к столбу, повалила пустой
капустный напол, на котором стояло решето с овсом, и, кинувшись в сторону,
притиснула нашу дверь своим телом. Бедное животное пряло ушми, тревожно
водило кругом "глазами и тряслось всеми членами. Втроем мы все привели в
порядок, насыпали новое решето овса и возвратились в хату. Прежде чем отец
Прохор внес свечечку, мы с отцом Вавилою заметили в хатке слабый свет,
отражавшийся через окно на стену. Посмотрели в окно, а как раз напротив, на
том берегу озера, словно колоссальная свечка, теплилась старая сухостойная
сосна, давно одиноко торчавшая на голом песчаном холме.
- А-а! - протянул отец Вавила.
- Моленья зажгла, - подсказал отец Прохор.
- И как горит прелестно! - сказал опять художественный отец Вавила.
- Богом ей так назначено, - отвечал богобоязливый отец Прохор.
- Ляжемте, однако, спать, отцы: гроза утихла.
Действительно, гроза совершенно стихла, и только издали неслись далекие
раскаты грома, да по небу тяжело ползла черная бесконечная туча, казавшаяся
еще чернее от горящей сосны.
- Глядите! глядите! - неожиданно воскликнул все еще смотревший в окно
отец Вавила. - Ведь это наш блажной!
- Где? - спросили в один голос я и отец Прохор и оба глянули в окно.
- Да вон, у сосны.
Действительно, шагах в десяти от горящей сосны ясно обрисовывался
силуэт, в котором можно было с первого взгляда узнать фигуру Овцебыка. Од
стоял, заложа руки за спину, и, подняв голову, смотрел на горевшие сучья.
- Прокричать ему? - спросил отец Прохор.
- Не услышит, - отвечал отец Вавила. - Видите, шум какой: невозможно
услышать.
- И рассердится, - добавил я, хорошо зная натуру моего приятеля.
Постояли еще у окна. Овцебык не трогался. Назвали его несколько раз
"блажным" и легли на свои места. Чудачества Василья Петровича давно
перестали и меня удивлять; но в этот раз мне было нестерпимо жаль моего
страдающего приятеля... Стоя рыцарем печального образа перед горящею сосною,
он мне казался шутом.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Когда я проснулся, было уже довольно поздно. "Некнижных" отцов не было
в хатке. У стола сидел Василий Петрович. Он держал в руках большой ломоть
ржаного хлеба и прихлебывал молоком прямо из стоящего перед ним кувшина.
Заметив мое пробуждение, он взглянул на меня и молча продолжал свой завтрак.
Я с ним не заговаривал. Так прошло минут двадцать.
- Чего растягиваться-то? - сказал, наконец, Василий Петрович, поставив
выпитый им кувшин молока.
- А что ж бы нам начать делать?
- Пойдем бродить.
Василий Петрович был в самом веселом расположении духа. Я очень дорожил
этим расположением и не стал его расспрашивать о
стене. В сенях что-то рухнуло и повалилось к двери, которою входили в хату.
- Горим! - закричал отец Вавила, первый выйдя из общего оцепененья, и
бросился к двери. Дверь нельзя было отпереть.
- Пустите, - сказал я, совершенно уверенный, что мы горим, и с размаху
крепко ударил плечом в дверь.
К крайнему нашему удивлению, дверь на этот раз отворилась свободно, и
я, не удержавшись, вылетел за порог. В сенях было совершенно темно. Я
вернулся в хату, взял от образника одну свечечку и с нею опять вышел в сени.
Шум весь наделала моя лошадь. Перепуганная последним ужасным ударом грома,
она дернула повод, которым была привязана к столбу, повалила пустой
капустный напол, на котором стояло решето с овсом, и, кинувшись в сторону,
притиснула нашу дверь своим телом. Бедное животное пряло ушми, тревожно
водило кругом "глазами и тряслось всеми членами. Втроем мы все привели в
порядок, насыпали новое решето овса и возвратились в хату. Прежде чем отец
Прохор внес свечечку, мы с отцом Вавилою заметили в хатке слабый свет,
отражавшийся через окно на стену. Посмотрели в окно, а как раз напротив, на
том берегу озера, словно колоссальная свечка, теплилась старая сухостойная
сосна, давно одиноко торчавшая на голом песчаном холме.
- А-а! - протянул отец Вавила.
- Моленья зажгла, - подсказал отец Прохор.
- И как горит прелестно! - сказал опять художественный отец Вавила.
- Богом ей так назначено, - отвечал богобоязливый отец Прохор.
- Ляжемте, однако, спать, отцы: гроза утихла.
Действительно, гроза совершенно стихла, и только издали неслись далекие
раскаты грома, да по небу тяжело ползла черная бесконечная туча, казавшаяся
еще чернее от горящей сосны.
- Глядите! глядите! - неожиданно воскликнул все еще смотревший в окно
отец Вавила. - Ведь это наш блажной!
- Где? - спросили в один голос я и отец Прохор и оба глянули в окно.
- Да вон, у сосны.
Действительно, шагах в десяти от горящей сосны ясно обрисовывался
силуэт, в котором можно было с первого взгляда узнать фигуру Овцебыка. Од
стоял, заложа руки за спину, и, подняв голову, смотрел на горевшие сучья.
- Прокричать ему? - спросил отец Прохор.
- Не услышит, - отвечал отец Вавила. - Видите, шум какой: невозможно
услышать.
- И рассердится, - добавил я, хорошо зная натуру моего приятеля.
Постояли еще у окна. Овцебык не трогался. Назвали его несколько раз
"блажным" и легли на свои места. Чудачества Василья Петровича давно
перестали и меня удивлять; но в этот раз мне было нестерпимо жаль моего
страдающего приятеля... Стоя рыцарем печального образа перед горящею сосною,
он мне казался шутом.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Когда я проснулся, было уже довольно поздно. "Некнижных" отцов не было
в хатке. У стола сидел Василий Петрович. Он держал в руках большой ломоть
ржаного хлеба и прихлебывал молоком прямо из стоящего перед ним кувшина.
Заметив мое пробуждение, он взглянул на меня и молча продолжал свой завтрак.
Я с ним не заговаривал. Так прошло минут двадцать.
- Чего растягиваться-то? - сказал, наконец, Василий Петрович, поставив
выпитый им кувшин молока.
- А что ж бы нам начать делать?
- Пойдем бродить.
Василий Петрович был в самом веселом расположении духа. Я очень дорожил
этим расположением и не стал его расспрашивать о