думу великую зарешат, ан черт
знает что - "благая честь да благая вера". В вере благой они останутся, а в
чести благой тот, кто в чести сидит. Забобоны да буквоедство, лестовки из
ремня да плеть бы ременную подлиннее. Не их ты креста, так и дела до тебя
нет. А их, так нет чтоб тебе подняться дали, а в богадельню ступай, коли
стар или слаб, и живи при милости на кухне. А молод - в батраки иди. Хозяин
будет смотреть, чтоб ты не баловался. На белом свете тюрьму увидишь. Все еще
соболезнуют, индюки проклятые: "Страху мало. Страх, говорят, исчезает". А мы
на них надежды, мы на них упования возверзаем!.. Байбаки дурацкие, только
морочат своим секретничаньем. Василий Петрович с негодованием плюнул.
- Так, стало быть, наш здешний простой мужик лучше?
Василий Петрович задумался, потом еще плюнул и спокойным голосом
отвечал:
- Не в пример лучше.
- Чем же особенно?
- Тем, что не знает, чего желает. Этот рассуждает так, рассуждает и
иначе, а у того одно рассуждение. Все около своего пальца мотает. Простую
вот такую-то землю возьми, либо старую плотину раскапывай. Что по ней, что
ее руками насыпали! Хворост в ней есть, хворост и будет, а хворост
повытаскаешь, опять одна земля, только еще дуром взбуровленная. Так вот и
рассуждай, что лучше-то?
- Как же вы ушли?
- Так и ушел. Увидал, что делать нечего, и ушел,
- А жена?
- Что же вам про нее интересно?
- Как же вы ее одну там оставили?
- А куда же мне с нею деваться?
- Увести ее с собою и жить с нею.
- Очень нужно.
- Василий Петрович, ведь это жестоко! А если она вас полюбила?
- Вздор говорите! Что еще за любовь: нынче уставщик почитал - мне жена;
завтра "поблагословится" - с другим в чулан спать пойдет. Да и что мне до
бабы, что мне до любви! что мне до всех баб на свете!
- Но человек же она, - говорю. - Пожалеть-то ее все-таки следовало бы.
- Вот в этом смысле бабу-то пожалеть!.. Очень важное дело, с кем ей в
чулан лезть. Как раз время к сему, чтоб об этом печалиться! Сезам, Сезам,
кто знает, чем Сезам отпереть, - вот кто нужен! - заключил Овцебык и
заколотил себя в грудь, - Мужа, дайте мужа нам, которого бы страсть не
делала рабом, и его одного мы сохраним душе своей в святейших недрах.
Дальнейшая беседа наша с Василием Петровичем не ладилась. Пообедав у
стариков, я завез его в монастырь, простился с отцом казначеем и уехал
домой.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Спустя дней десять после моей разлуки с Васильем Петровичем, я седел с
матушкою и сестрою на крылечке нашего маленького домика. Смеркалось. Вся
прислуга отправилась ужинать, и возле дома никого, кроме нас, не было. Везде
была кругом глубочайшая вечерняя тишина, и вдруг среди этой тишины две
большие дворные собаки, лежавшие у наших ног, разом вскочили, бросились к
воротам и с озлоблением на кого-то напали. Я встал и пошел к воротам
посмотреть на предмет их злобной атаки. У частокола, прислонясь спиною,
стоял Овцебык и насилу отмахивался палкою от двух псов, напавших на него с
человеческим ожесточением.
- Заели было, проклятые, - сказал он мне, когда я отогнал собак.
- Вы пешком?
- Как видите, на цуфусках.
У Василья Петровича за спиною был и мешочек, с которым он обыкновенно
путешествовал.
- Пойдемте же.
- Куда?
- Ну, к нам в дом.
- Нет, я туда не пойду.
знает что - "благая честь да благая вера". В вере благой они останутся, а в
чести благой тот, кто в чести сидит. Забобоны да буквоедство, лестовки из
ремня да плеть бы ременную подлиннее. Не их ты креста, так и дела до тебя
нет. А их, так нет чтоб тебе подняться дали, а в богадельню ступай, коли
стар или слаб, и живи при милости на кухне. А молод - в батраки иди. Хозяин
будет смотреть, чтоб ты не баловался. На белом свете тюрьму увидишь. Все еще
соболезнуют, индюки проклятые: "Страху мало. Страх, говорят, исчезает". А мы
на них надежды, мы на них упования возверзаем!.. Байбаки дурацкие, только
морочат своим секретничаньем. Василий Петрович с негодованием плюнул.
- Так, стало быть, наш здешний простой мужик лучше?
Василий Петрович задумался, потом еще плюнул и спокойным голосом
отвечал:
- Не в пример лучше.
- Чем же особенно?
- Тем, что не знает, чего желает. Этот рассуждает так, рассуждает и
иначе, а у того одно рассуждение. Все около своего пальца мотает. Простую
вот такую-то землю возьми, либо старую плотину раскапывай. Что по ней, что
ее руками насыпали! Хворост в ней есть, хворост и будет, а хворост
повытаскаешь, опять одна земля, только еще дуром взбуровленная. Так вот и
рассуждай, что лучше-то?
- Как же вы ушли?
- Так и ушел. Увидал, что делать нечего, и ушел,
- А жена?
- Что же вам про нее интересно?
- Как же вы ее одну там оставили?
- А куда же мне с нею деваться?
- Увести ее с собою и жить с нею.
- Очень нужно.
- Василий Петрович, ведь это жестоко! А если она вас полюбила?
- Вздор говорите! Что еще за любовь: нынче уставщик почитал - мне жена;
завтра "поблагословится" - с другим в чулан спать пойдет. Да и что мне до
бабы, что мне до любви! что мне до всех баб на свете!
- Но человек же она, - говорю. - Пожалеть-то ее все-таки следовало бы.
- Вот в этом смысле бабу-то пожалеть!.. Очень важное дело, с кем ей в
чулан лезть. Как раз время к сему, чтоб об этом печалиться! Сезам, Сезам,
кто знает, чем Сезам отпереть, - вот кто нужен! - заключил Овцебык и
заколотил себя в грудь, - Мужа, дайте мужа нам, которого бы страсть не
делала рабом, и его одного мы сохраним душе своей в святейших недрах.
Дальнейшая беседа наша с Василием Петровичем не ладилась. Пообедав у
стариков, я завез его в монастырь, простился с отцом казначеем и уехал
домой.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Спустя дней десять после моей разлуки с Васильем Петровичем, я седел с
матушкою и сестрою на крылечке нашего маленького домика. Смеркалось. Вся
прислуга отправилась ужинать, и возле дома никого, кроме нас, не было. Везде
была кругом глубочайшая вечерняя тишина, и вдруг среди этой тишины две
большие дворные собаки, лежавшие у наших ног, разом вскочили, бросились к
воротам и с озлоблением на кого-то напали. Я встал и пошел к воротам
посмотреть на предмет их злобной атаки. У частокола, прислонясь спиною,
стоял Овцебык и насилу отмахивался палкою от двух псов, напавших на него с
человеческим ожесточением.
- Заели было, проклятые, - сказал он мне, когда я отогнал собак.
- Вы пешком?
- Как видите, на цуфусках.
У Василья Петровича за спиною был и мешочек, с которым он обыкновенно
путешествовал.
- Пойдемте же.
- Куда?
- Ну, к нам в дом.
- Нет, я туда не пойду.