- Отчего не пойдете?
- Там какие-то барышни.
- Какие барышни! Это - мать моя и сестра.
- Все равно не пойду.
- Полноте чудить! они люди простые.
- Не пойду! - решительно сказал Овцебык.
- Куда же мне вас деть?
- Нужно куда-нибудь деть. Мне некуда деваться. Я вспомнил о бане,
которая летом была пуста и нередко служила спальнею для приезжающих гостей.
Домик у нас был маленький, "шляхетский", а не "панский".
Через двор, мимо крыльца, Василий Петрович тоже ни за что не хотел
идти. Можно было пройти через сад, но я знал, что баня заперта, а ключ от
нее у старой няни, которая ужинает в кухне. Оставить Василья Петровича не
было никакой возможности, потому что на него снова напали бы собаки,
отошедшие от нас только на несколько шагов и злобно лаявшие. Я перегнулся
через частокол, за которым стоял с Васильем Петровичем, и громко кликнул
сестру. Девочка подбежала и остановилась в недоумении, увидя оригинальную
фигуру Овцебыка в крестьянской свитке и послушничьем колпаке. Я послал ее за
ключом к няне и, получив вожделенный ключ, повел моего нежданного гостя
через сад в баню.
Всю ночь напролет мы проговорили с Васильем Петровичем. Ему нельзя было
возвращаться в пустынь, откуда он пришел, ибо его оттуда выгнали за
собеседования, которые он задумал вести с богомольцами. Идти в иное место у
него не было никакого плана. Неудачи его не обескуражили, но разбили на
время его соображения. Он много говорил о послушниках, о монастыре, о
приходящих туда со всех сторон богомольцах, и все это говорил довольно
последовательно. Василий Петрович, живучи в монастыре, приводил в исполнение
самый оригинальный план. Мужей, которых бы страсти не делали рабами, он
искал в рядах униженных и оскорбленных монастырской семьи и с ними хотел
отпереть свой Сезам, действуя на массы приходящего на богомолье народа.
- Этого пути никто не видит: его никто не сторожится; им не брегут
зиждущие; а тут-то и есть то, что нужно во главу угла, - рассуждал Овцебык.
Припоминая себе хорошо знакомую монастырскую жизнь и тамошних людей из
разряда униженных и оскорбленных, я готов был признать, что соображения
Василья Петровича во многом не лишены основания.
Но пропагандист мой уже прогорел. Первый муж, стоявший, по его мнению,
выше страстей, мой старый знакомый, послушник Невструев, в монашестве дьякон
Лука, сделавшись поверенным Богословского, вздумал помочь своему унижению и
оскорблению: он открыл начальству, "коего духа" Овцебык, и Овцебык был
выгнан.
Теперь он был без приюта. Мне через неделю нужно было ехать в
Петербург, а у Василья Петровича не было места, куда бы приклонить голову.
Оставаться у моей матери ему было невозможно, да и он сам не хотел этого.
- Найдите мне опять кондицию, я обучать хочу, - говорил он.
Нужно было искать кондицию. Я взял с Овцебыка слово, что он новое место
примет только для места, а не для посторонних целей, и стал искать ему
приюта.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
В нашей губернии очень много мелкопоместных деревень. Вообще у нас,
говоря языком членов С.-Петербургского политико-экономического комитета,
довольно распространено хуторное хозяйство. Однодворцы, владевшие
крепостными людьми, после отобрания у них крестьян остались хуторянами,
небольшие помещики промотались и крестьян допродали на
- Там какие-то барышни.
- Какие барышни! Это - мать моя и сестра.
- Все равно не пойду.
- Полноте чудить! они люди простые.
- Не пойду! - решительно сказал Овцебык.
- Куда же мне вас деть?
- Нужно куда-нибудь деть. Мне некуда деваться. Я вспомнил о бане,
которая летом была пуста и нередко служила спальнею для приезжающих гостей.
Домик у нас был маленький, "шляхетский", а не "панский".
Через двор, мимо крыльца, Василий Петрович тоже ни за что не хотел
идти. Можно было пройти через сад, но я знал, что баня заперта, а ключ от
нее у старой няни, которая ужинает в кухне. Оставить Василья Петровича не
было никакой возможности, потому что на него снова напали бы собаки,
отошедшие от нас только на несколько шагов и злобно лаявшие. Я перегнулся
через частокол, за которым стоял с Васильем Петровичем, и громко кликнул
сестру. Девочка подбежала и остановилась в недоумении, увидя оригинальную
фигуру Овцебыка в крестьянской свитке и послушничьем колпаке. Я послал ее за
ключом к няне и, получив вожделенный ключ, повел моего нежданного гостя
через сад в баню.
Всю ночь напролет мы проговорили с Васильем Петровичем. Ему нельзя было
возвращаться в пустынь, откуда он пришел, ибо его оттуда выгнали за
собеседования, которые он задумал вести с богомольцами. Идти в иное место у
него не было никакого плана. Неудачи его не обескуражили, но разбили на
время его соображения. Он много говорил о послушниках, о монастыре, о
приходящих туда со всех сторон богомольцах, и все это говорил довольно
последовательно. Василий Петрович, живучи в монастыре, приводил в исполнение
самый оригинальный план. Мужей, которых бы страсти не делали рабами, он
искал в рядах униженных и оскорбленных монастырской семьи и с ними хотел
отпереть свой Сезам, действуя на массы приходящего на богомолье народа.
- Этого пути никто не видит: его никто не сторожится; им не брегут
зиждущие; а тут-то и есть то, что нужно во главу угла, - рассуждал Овцебык.
Припоминая себе хорошо знакомую монастырскую жизнь и тамошних людей из
разряда униженных и оскорбленных, я готов был признать, что соображения
Василья Петровича во многом не лишены основания.
Но пропагандист мой уже прогорел. Первый муж, стоявший, по его мнению,
выше страстей, мой старый знакомый, послушник Невструев, в монашестве дьякон
Лука, сделавшись поверенным Богословского, вздумал помочь своему унижению и
оскорблению: он открыл начальству, "коего духа" Овцебык, и Овцебык был
выгнан.
Теперь он был без приюта. Мне через неделю нужно было ехать в
Петербург, а у Василья Петровича не было места, куда бы приклонить голову.
Оставаться у моей матери ему было невозможно, да и он сам не хотел этого.
- Найдите мне опять кондицию, я обучать хочу, - говорил он.
Нужно было искать кондицию. Я взял с Овцебыка слово, что он новое место
примет только для места, а не для посторонних целей, и стал искать ему
приюта.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
В нашей губернии очень много мелкопоместных деревень. Вообще у нас,
говоря языком членов С.-Петербургского политико-экономического комитета,
довольно распространено хуторное хозяйство. Однодворцы, владевшие
крепостными людьми, после отобрания у них крестьян остались хуторянами,
небольшие помещики промотались и крестьян допродали на