равно: милости прошу в келью, а то дождь накрапывает.
Действительно, начал накрапывать дождик, и по озеру зарябило, хотя
ветра в этой котловине никогда почти не бывало. Разгуляться ему здесь было
негде. Такое уж было место тихое.
- Как величать позволите? - опросил отец Вавила, когда мы совсем вошли
в его хатку.
Я назвал свое имя. Отец Вавила посмотрел на меня, и на его
добродушно-хитрых губах показалась улыбка. Я тоже не удержался и улыбнулся.
Мистификация моя не удалась: он узнал меня; мы обнялись со стариком, много
раз сряду поцеловались и ни с того ни с сего оба заплакали.
- Дай-ка я посмотрю на тебя поближе, - оказал продолжавший улыбаться
отец Вавила, подводя меня к очагу. - Ишь вырос!
- А вы состарились, отец Вавила.
Отец Прохор засмеялся.
- А они у нас еще все молодятся, - заговорил отец Прохор, - и даже
ужасть как молодятся.
- А то по-вашему, что ль! - храбрясь отвечал отец Вавила, но тут же и
присел на стульце и добавил: - Нет, братик! дух бодр, а плоть уж
отказывается. К отцу Сергию пора. Поясницу нынче все ломит - плох
становлюсь.
- А давно умер отец Сергий?
- Третий год со Спиридона пошел.
- Хороший был старик, - оказал я, вспоминая покойника с его палочками и
ножичком.
- Смотри-ка! В угол-то смотри! тут вся его мастерская и теперь стоит.
Да зажги ты свечу, отец Прохор.
- А Капитан жив?
- Ах, ты кота... то бишь кошку нашу Капитана помнишь?
- Как же!
- Удушился, брат, Капитан. Под дежу его как-то занесло; дежа
захлопнулась, а нас дома не было. Пришли, искали, искали - нет нашего кота.
А дня через два взяли дежу, смотрим - он там. Теперь другой есть... гляди-ко
какой: Васька! Васька! - стал звать отец Вавила.
Из-под печи вышел большой серый кот и начал тыкать головою в ноги отцу
Вавиле.
- Ишь ты, бестия какая!
Отец Вавила взял кота и, положив его на колени, брюхом кверху, щекотал
ему горло. Точно теньеровекая картина: белый как лунь старик с серым толстым
котом на коленях, другой полустарик в углу ворочается; разная утварь
домашняя, и все это освещено теплым, красным светом горящего очага.
- Да зажигай свечу-то, отец Прохор! - крикнул опять отец Вавила.
- Вот сейчас. Никак не справишь. Отец Вавила между тем оправдывал
Прохора и рассказывал мне:
- Мы ведь себе свечи теперь не зажигаем. Рано ложимся.
Зажгли свечу. Хата точно в том же порядке, как была за двенадцать лет
назад. Только вместо отца Сергия у печки стоит отец Прохор, а вместо бурого
Капитана с отцом Вавилою забавляется серый Васька. Даже ножик и пучок
кореневатых палочек, приготовленных отцом Сергием, висит там, где их повесил
покойник, приготовлявший их на какую-то потребу.
- Ну, вот и яйца сварились, вот и рыба готова, а Василья Петровича нет,
- сказал отец Прохор.
- Какого Василья Петровича?
- Блажного, - отвечал отец Прохор.
- Неш ты с ним приехал?
- С ним, - сказал я, догадываясь, что кличка принадлежит моему
Овцебыку.
- Кто ж это тебя с ним сюда справил?
- Да мы давно знакомы, - сказал я. - А вы мне скажите, за что вы его
блажным-то прозвали?
- Блажной он, брат. Ух, какой блажной!
- Он - добрый человек.
- Да я не говорю, что злой, а только блажь его одолела; он теперь как
нестоящий: всеми порядками недоволен.
Было уже десят
Действительно, начал накрапывать дождик, и по озеру зарябило, хотя
ветра в этой котловине никогда почти не бывало. Разгуляться ему здесь было
негде. Такое уж было место тихое.
- Как величать позволите? - опросил отец Вавила, когда мы совсем вошли
в его хатку.
Я назвал свое имя. Отец Вавила посмотрел на меня, и на его
добродушно-хитрых губах показалась улыбка. Я тоже не удержался и улыбнулся.
Мистификация моя не удалась: он узнал меня; мы обнялись со стариком, много
раз сряду поцеловались и ни с того ни с сего оба заплакали.
- Дай-ка я посмотрю на тебя поближе, - оказал продолжавший улыбаться
отец Вавила, подводя меня к очагу. - Ишь вырос!
- А вы состарились, отец Вавила.
Отец Прохор засмеялся.
- А они у нас еще все молодятся, - заговорил отец Прохор, - и даже
ужасть как молодятся.
- А то по-вашему, что ль! - храбрясь отвечал отец Вавила, но тут же и
присел на стульце и добавил: - Нет, братик! дух бодр, а плоть уж
отказывается. К отцу Сергию пора. Поясницу нынче все ломит - плох
становлюсь.
- А давно умер отец Сергий?
- Третий год со Спиридона пошел.
- Хороший был старик, - оказал я, вспоминая покойника с его палочками и
ножичком.
- Смотри-ка! В угол-то смотри! тут вся его мастерская и теперь стоит.
Да зажги ты свечу, отец Прохор.
- А Капитан жив?
- Ах, ты кота... то бишь кошку нашу Капитана помнишь?
- Как же!
- Удушился, брат, Капитан. Под дежу его как-то занесло; дежа
захлопнулась, а нас дома не было. Пришли, искали, искали - нет нашего кота.
А дня через два взяли дежу, смотрим - он там. Теперь другой есть... гляди-ко
какой: Васька! Васька! - стал звать отец Вавила.
Из-под печи вышел большой серый кот и начал тыкать головою в ноги отцу
Вавиле.
- Ишь ты, бестия какая!
Отец Вавила взял кота и, положив его на колени, брюхом кверху, щекотал
ему горло. Точно теньеровекая картина: белый как лунь старик с серым толстым
котом на коленях, другой полустарик в углу ворочается; разная утварь
домашняя, и все это освещено теплым, красным светом горящего очага.
- Да зажигай свечу-то, отец Прохор! - крикнул опять отец Вавила.
- Вот сейчас. Никак не справишь. Отец Вавила между тем оправдывал
Прохора и рассказывал мне:
- Мы ведь себе свечи теперь не зажигаем. Рано ложимся.
Зажгли свечу. Хата точно в том же порядке, как была за двенадцать лет
назад. Только вместо отца Сергия у печки стоит отец Прохор, а вместо бурого
Капитана с отцом Вавилою забавляется серый Васька. Даже ножик и пучок
кореневатых палочек, приготовленных отцом Сергием, висит там, где их повесил
покойник, приготовлявший их на какую-то потребу.
- Ну, вот и яйца сварились, вот и рыба готова, а Василья Петровича нет,
- сказал отец Прохор.
- Какого Василья Петровича?
- Блажного, - отвечал отец Прохор.
- Неш ты с ним приехал?
- С ним, - сказал я, догадываясь, что кличка принадлежит моему
Овцебыку.
- Кто ж это тебя с ним сюда справил?
- Да мы давно знакомы, - сказал я. - А вы мне скажите, за что вы его
блажным-то прозвали?
- Блажной он, брат. Ух, какой блажной!
- Он - добрый человек.
- Да я не говорю, что злой, а только блажь его одолела; он теперь как
нестоящий: всеми порядками недоволен.
Было уже десят