ночной прогулке. Но он сам
заговорил о ней, как только мы вышли из хаты.
- Ночь была грозная какая! - начал Василий Петрович. - Просто не
запомню такой ночи.
- А дождя ведь не было.
- Начинал раз пять, да не разошелся. Люблю я смерть такие ночи.
- А я не люблю их.
- Отчего?
- Да что ж хорошего-то? вертит, ломит все.
- Гм! вот то-то и хорошо, что все ломит.
- Еще придавит ей за что ни про что.
- Это штука!
- Вот сосну разбило.
- Славно горела.
- Мы видели.
- И я видел. Хорошо жить в лесах.
- Комаров только много.
- Эх вы, канареечный завод! Комары заедят.
- Они и медведей, Василий Петрович, донимают.
- Да, а все ж медведь из лесу не пойдет. Полюбил я эту жизнь, -
продолжал Василий Петрович.
- Лесную-то?
- Да. В северных-то лесах что это за прелесть! Густо, тихо, лист аж
синий - отлично!
- Да ненадолго.
- Там и зимой тоже хорошо.
- Ну, не думаю.
- Нет, хорошо.
- Что ж вам там нравилось?
- Тихость, и сила есть в той тихости.
- А каков народ?
- Что значит: каков народ?
- Как живет и чего ожидает? Василий Петрович задумался.
- Вы ведь два года с ними прожили?
- Да, два года и еще с хвостиком.
- И узнали их?
- Да чего узнавать-то?
- Что в тамошних людях таится?
- Дурь в них таится.
- А вы же прежде так не думали?
- Не думал. Что думы-то наши стоят? Думы те со слов строились. Слышишь
"раскол", "раскол", сила, протест, и все думаешь открыть в них невесть что.
Все думаешь, что там слово такое, как нужно, знают и только не верят тебе,
оттого и не доберешься до живца.
- Ну, а на самом деле?
- А на самом деле - буквоеды, вот что.
- Да вы с ними сошлись ли хорошо?
- Да как еще сходиться-то! Я ведь не с тем шел, чтобы баловаться.
- Как же вы сходились-то? Ведь это интересно. Расскажите, пожалуйста.
- Очень просто: пришел, нанялся в работники, работал как вол... Вот
ляжем-ка тут над озером.
Мы легли, и Василий Петрович продолжал свой рассказ, по обыкновению,
короткими отрывистыми выражениями.
- Да, я работал. Зимою я назвался переписывать книги. Уставом и
полууставом писать наловчился скоро. Только все книги черт их знает какие
давали. Не такие, каких я надеялся. Жизнь пошла скучная. Работа да моленное
пение, и только. А больше ничего. Потом стали все звать меня: "Иди, говорят,
совсем к нам!" Я говорю: "Все одно, я и так ваш". - "Облюбуй девку и иди к
кому-нибудь во двор". Знаете, как мне не по нутру! Однако, думаю, не из-за
этого же бросить дело. Пошел во двор.
- Вы?
- А то кто ж?
- Вы женились?
- Взял девку, так, стало быть, женился.
Я просто остолбенел от удивления и невольно опросил:
- Ну, что ж дальше вышло?
- А дальше дрянь вышла, - сказал Овцебык, и на лице его отразились и
зло и досада.
- Женою, что ли, вы несчастливы?
- Да разве жена может сделать мое счастие или несчастие? Я сам себя
обманул. Я думал найти там город, а нашел лукошко.
- Раскольники не допустили вас до своих тайн?
- До чего допускать-то! - с негодованием вскрикнул Овцебык. - Только
ведь за секретом все и дело. Понимаете, этого слова-то "Сезам; отворись",
что в сказке говорится, его-то и нет! Я знаю все их тайны, и все они
презрения единого стоят. Сойдутся, думаешь,
заговорил о ней, как только мы вышли из хаты.
- Ночь была грозная какая! - начал Василий Петрович. - Просто не
запомню такой ночи.
- А дождя ведь не было.
- Начинал раз пять, да не разошелся. Люблю я смерть такие ночи.
- А я не люблю их.
- Отчего?
- Да что ж хорошего-то? вертит, ломит все.
- Гм! вот то-то и хорошо, что все ломит.
- Еще придавит ей за что ни про что.
- Это штука!
- Вот сосну разбило.
- Славно горела.
- Мы видели.
- И я видел. Хорошо жить в лесах.
- Комаров только много.
- Эх вы, канареечный завод! Комары заедят.
- Они и медведей, Василий Петрович, донимают.
- Да, а все ж медведь из лесу не пойдет. Полюбил я эту жизнь, -
продолжал Василий Петрович.
- Лесную-то?
- Да. В северных-то лесах что это за прелесть! Густо, тихо, лист аж
синий - отлично!
- Да ненадолго.
- Там и зимой тоже хорошо.
- Ну, не думаю.
- Нет, хорошо.
- Что ж вам там нравилось?
- Тихость, и сила есть в той тихости.
- А каков народ?
- Что значит: каков народ?
- Как живет и чего ожидает? Василий Петрович задумался.
- Вы ведь два года с ними прожили?
- Да, два года и еще с хвостиком.
- И узнали их?
- Да чего узнавать-то?
- Что в тамошних людях таится?
- Дурь в них таится.
- А вы же прежде так не думали?
- Не думал. Что думы-то наши стоят? Думы те со слов строились. Слышишь
"раскол", "раскол", сила, протест, и все думаешь открыть в них невесть что.
Все думаешь, что там слово такое, как нужно, знают и только не верят тебе,
оттого и не доберешься до живца.
- Ну, а на самом деле?
- А на самом деле - буквоеды, вот что.
- Да вы с ними сошлись ли хорошо?
- Да как еще сходиться-то! Я ведь не с тем шел, чтобы баловаться.
- Как же вы сходились-то? Ведь это интересно. Расскажите, пожалуйста.
- Очень просто: пришел, нанялся в работники, работал как вол... Вот
ляжем-ка тут над озером.
Мы легли, и Василий Петрович продолжал свой рассказ, по обыкновению,
короткими отрывистыми выражениями.
- Да, я работал. Зимою я назвался переписывать книги. Уставом и
полууставом писать наловчился скоро. Только все книги черт их знает какие
давали. Не такие, каких я надеялся. Жизнь пошла скучная. Работа да моленное
пение, и только. А больше ничего. Потом стали все звать меня: "Иди, говорят,
совсем к нам!" Я говорю: "Все одно, я и так ваш". - "Облюбуй девку и иди к
кому-нибудь во двор". Знаете, как мне не по нутру! Однако, думаю, не из-за
этого же бросить дело. Пошел во двор.
- Вы?
- А то кто ж?
- Вы женились?
- Взял девку, так, стало быть, женился.
Я просто остолбенел от удивления и невольно опросил:
- Ну, что ж дальше вышло?
- А дальше дрянь вышла, - сказал Овцебык, и на лице его отразились и
зло и досада.
- Женою, что ли, вы несчастливы?
- Да разве жена может сделать мое счастие или несчастие? Я сам себя
обманул. Я думал найти там город, а нашел лукошко.
- Раскольники не допустили вас до своих тайн?
- До чего допускать-то! - с негодованием вскрикнул Овцебык. - Только
ведь за секретом все и дело. Понимаете, этого слова-то "Сезам; отворись",
что в сказке говорится, его-то и нет! Я знаю все их тайны, и все они
презрения единого стоят. Сойдутся, думаешь,