или, перестав расспрашивать, начинал
свистать то соловьем, то иволгой.
В этом прошла вся дорога.
У давно знакомой хатки нас встретил низенький рыжий послушник,
заступивший место отца Сергия, который года три как умер, завещав свои
инструменты и приготовленный материал беззаботному отцу Вавиле. Отца Вавилы
не было дома: он, по обыкновению, гулял над озером и смотрел на цапель,
глотающих покорных лягушек. Новый товарищ отца Вавилы, отец Прохор,
обрадовался нам, точно деревенская барышня звону колокольчика. Сам он
бросался отпрягать нашу лошадь, сам раздувал самовар и все уверял, что "отец
Вавило вот ту минуту вернутся". Мы с Овцебыком вняли этим уверениям, уселись
на завалинке лицом к озеру и оба приятно молчали. Никому не хотелось
говорить.
Солнце уже совсем село за высокие деревья, окружающие густою чащею все
монастырское озеро. Гладкая поверхность воды казалась почти черною. В
воздухе было тихо, но душно..
- Гроза будет ночью, - сказал отец Прохор, таща на себе в сени подушку
с моих беговых дрожек.
- Зачем вы беспокоитесь? - отвечал я, - может быть, еще и не будет.
Отец Прохор застенчиво улыбался и проговорил:
- Ничего-с! Какое беспокойство!
- Я и лошадку тоже заведу в сени, - начал он, выйдя снова из хатки.
- Зачем, отец Прохор?
- Гроза большая будет; испужается, оторвется еще. Нет-с, я ее лучше в
сени. Ей там хорошо будет.
Отец Прохор отвязал лошадь и, войдя в сени, тянул ее за повод,
приговаривая: "Иди, матушка! иди, дурашка! Чего боишься?"
- Вот так-то лучше, - оказал он, уставив лошадь в уголку сеней и
насыпав ей овса в старое решето. - Чтой-то отца Вавилы долго нет, право! -
проговорил он, зайдя за угол хатки. - А вот уж и замолаживает, - добавил он,
показывая рукою на серовато-красное облачко.
На дворе совсем смеркалось.
- Я пойду посмотрю отца Вавилу, - сказал Овцебык и, закрутив свои
косицы, зашагал в лес.
- Не ходите: вы с ним разойдетесь.
- Небось! - и с этим словом он ушел.
Отец Прохор взял охапку дров и пошел в избу. Скоро в окнах засветилось
пламя, которое он развел на загнетке, и в котелке закипела вода. Ни отца
Вавилы, ни Овцебыка не было. Между тем вершины деревьев в это время изредка
стали поколыхиваться, хотя поверхность озера еще стояла спокойною, как
застывающий свинец. Только изредка можно было заметить беленькие плески от
какого-нибудь резвящегося карася, да лягушки хором тянули одну
монотонно-унылую ноту. Я еще все сидел на завалинке, глядя на темное озеро и
вспоминая мои в темную даль улетевшие годы. Тут тогда были эти неуклюжие
лодки, к которым носил меня могучий Невструев; здесь я спал с послушниками,
и все тогда было такое милое, веселое, полное, а теперь как-то все как будто
и то же, да нет чего-то. Нет беззаботного детства, нет теплой животворящей
веры во многое, во что так сладко и так уповательно верилось.
- Руси дух пахнет! Откуда гости дорогие? - крикнул отец Вавила,
внезапно выйдя из-за угла хатки, так что я совершенно не заметил его
приближения.
Я его узнал с первого раза. Он только совсем побелел, но тот ж4 детский
взгляд и то же веселое лицо.
- Издалека изволите быть? - спросил он меня. Я назвал одну деревню
верст за сорок. Он спросил: не сыночек ли я Афанасья Павловича?
- Нет, - говорю.
- Ну, все
свистать то соловьем, то иволгой.
В этом прошла вся дорога.
У давно знакомой хатки нас встретил низенький рыжий послушник,
заступивший место отца Сергия, который года три как умер, завещав свои
инструменты и приготовленный материал беззаботному отцу Вавиле. Отца Вавилы
не было дома: он, по обыкновению, гулял над озером и смотрел на цапель,
глотающих покорных лягушек. Новый товарищ отца Вавилы, отец Прохор,
обрадовался нам, точно деревенская барышня звону колокольчика. Сам он
бросался отпрягать нашу лошадь, сам раздувал самовар и все уверял, что "отец
Вавило вот ту минуту вернутся". Мы с Овцебыком вняли этим уверениям, уселись
на завалинке лицом к озеру и оба приятно молчали. Никому не хотелось
говорить.
Солнце уже совсем село за высокие деревья, окружающие густою чащею все
монастырское озеро. Гладкая поверхность воды казалась почти черною. В
воздухе было тихо, но душно..
- Гроза будет ночью, - сказал отец Прохор, таща на себе в сени подушку
с моих беговых дрожек.
- Зачем вы беспокоитесь? - отвечал я, - может быть, еще и не будет.
Отец Прохор застенчиво улыбался и проговорил:
- Ничего-с! Какое беспокойство!
- Я и лошадку тоже заведу в сени, - начал он, выйдя снова из хатки.
- Зачем, отец Прохор?
- Гроза большая будет; испужается, оторвется еще. Нет-с, я ее лучше в
сени. Ей там хорошо будет.
Отец Прохор отвязал лошадь и, войдя в сени, тянул ее за повод,
приговаривая: "Иди, матушка! иди, дурашка! Чего боишься?"
- Вот так-то лучше, - оказал он, уставив лошадь в уголку сеней и
насыпав ей овса в старое решето. - Чтой-то отца Вавилы долго нет, право! -
проговорил он, зайдя за угол хатки. - А вот уж и замолаживает, - добавил он,
показывая рукою на серовато-красное облачко.
На дворе совсем смеркалось.
- Я пойду посмотрю отца Вавилу, - сказал Овцебык и, закрутив свои
косицы, зашагал в лес.
- Не ходите: вы с ним разойдетесь.
- Небось! - и с этим словом он ушел.
Отец Прохор взял охапку дров и пошел в избу. Скоро в окнах засветилось
пламя, которое он развел на загнетке, и в котелке закипела вода. Ни отца
Вавилы, ни Овцебыка не было. Между тем вершины деревьев в это время изредка
стали поколыхиваться, хотя поверхность озера еще стояла спокойною, как
застывающий свинец. Только изредка можно было заметить беленькие плески от
какого-нибудь резвящегося карася, да лягушки хором тянули одну
монотонно-унылую ноту. Я еще все сидел на завалинке, глядя на темное озеро и
вспоминая мои в темную даль улетевшие годы. Тут тогда были эти неуклюжие
лодки, к которым носил меня могучий Невструев; здесь я спал с послушниками,
и все тогда было такое милое, веселое, полное, а теперь как-то все как будто
и то же, да нет чего-то. Нет беззаботного детства, нет теплой животворящей
веры во многое, во что так сладко и так уповательно верилось.
- Руси дух пахнет! Откуда гости дорогие? - крикнул отец Вавила,
внезапно выйдя из-за угла хатки, так что я совершенно не заметил его
приближения.
Я его узнал с первого раза. Он только совсем побелел, но тот ж4 детский
взгляд и то же веселое лицо.
- Издалека изволите быть? - спросил он меня. Я назвал одну деревню
верст за сорок. Он спросил: не сыночек ли я Афанасья Павловича?
- Нет, - говорю.
- Ну, все