что они прекращают торговлю и переселяются к
Шульцу.
- Вы ведь, - опросил я, - нехотя это делаете, Ида Ивановна.
Девушка помолчала, сдвинула слегка брови и отвечала:
- Нет... все равно уж! Пусть будет как маме угодно.
- Ваш век, можно думать, длиннее Софьи Карловниного.
- Если мама умрет, я тогда поеду к Мане, - произнесла Ида скороговоркой
и, быстро распахнув окно, добавила: - Фу, господи, как жарко!
Она высунула головку за окно, и мне кажется, она плакала, потому что
когда она через минуту откинулась и снова села на стул, у нее на лбу были
розовые пятна.
- Фриц идет, - проговорила она, принимаясь за оставленную работу. -
Я посмотрел в окно, никого не было видно.
- Он далеко еще, не увидите.
- А как же вы-то его увидали?
- Я не вижу его. - Ида улыбнулась и добавила: - Мой нос полицеймейстер,
я его сигару слышу.
В эту минуту щелкнула калитка палисадника и под окном действительно
явился Шульц.
Не знаю почему, я не поднялся, не заявил ему о своем. присутствии, а
остался вовсе не замечаемый им по-прежнему за простенком.
- Ну да, - начал Шульц, - я всегда говорил, что беды ходят толпами. -
- Тише, - проговорила Ида.
Она встала, затворила дверь из магазина в комнаты и снова села на свое
место.
- Что такое?
- Вот что, - начал Шульц, - Маня оставила мужа. Ида вскочила и стала у
шкафа. Шульц говорил голосом нервным и дрожащим.
- Мне вот что пишет муж ее. Не беспокойтеся давать мне свечки, я вам
прочту и так, - и Шульц прочел холодное, строгое и сухое письмо Бера,
начинавшееся словами: "На девятое письмо ваше имею честь отвечать вам, что
переписка между нами дело совершенно излишнее". Далее в письме было сказано,
что "мы с Марией расстались, потому что я не хотел видеть ее ни в саване, ни
в сумасшедшем доме". Известное нам дело было изложено самым коротким
образом, и затем письмо непосредственно оканчивалось казенною фразой и
крючковатой подписью Бера.
- Как вам это нравится? - спросил Шульц, дочитывая письмо. Ида молчала.
- Ведь этого не может быть! Ведь это вздор! все это выдумка!
- Не говорите только, пожалуйста, об этом матери.
- Да нечего и говорить... это невозможно!.. das ist nicht moglich.( Это
невозможно (нем.).)
- Конечно, - уронила Ида.
Шульц посмотрел в глаза свояченице и, черкнув во зажигательнице
спячкой, сказал:
- Я думаю, однако, пению время, а молитве час. Вы еще молоды, чтобы
надо мною смеяться.
- А!.. Вот то-то б вам поменьше хлопотать! Да! да не das ist nicht
moglich, a это gewiss, Herr Schulz, gewiss (Конечно, господин Шульц, конечно
(нем.).)... вы погубили нашу Маню. - Покорно вас благодарю, - произнес с
шипением Шульц.
- Вы! вы! и вы! - послала ему в напутствие Ида, и с этими словами, с
этим взрывом гнева она уронила на грудь голову, за нею уронила руки, вся
пошатнулась набок всей своей стройной фигурой и заплакала целыми реками
слез, ничего не видя, ничего не слыша и не сводя глаза с одной точки
посередине пола.
Она плакала какими-то мертвыми, ледяными слезами. О таких слезах никто
не рассказывал ни в одной истории, ни в одной сказке. Обыкновенно думают,
что самая больная слеза есть слеза самая теплая, "горючая", как называют ее
сказки и былины нашего эпоса. Усталый витязь, уснувший непробудным оном на
коленях красавицы, которую он
Шульцу.
- Вы ведь, - опросил я, - нехотя это делаете, Ида Ивановна.
Девушка помолчала, сдвинула слегка брови и отвечала:
- Нет... все равно уж! Пусть будет как маме угодно.
- Ваш век, можно думать, длиннее Софьи Карловниного.
- Если мама умрет, я тогда поеду к Мане, - произнесла Ида скороговоркой
и, быстро распахнув окно, добавила: - Фу, господи, как жарко!
Она высунула головку за окно, и мне кажется, она плакала, потому что
когда она через минуту откинулась и снова села на стул, у нее на лбу были
розовые пятна.
- Фриц идет, - проговорила она, принимаясь за оставленную работу. -
Я посмотрел в окно, никого не было видно.
- Он далеко еще, не увидите.
- А как же вы-то его увидали?
- Я не вижу его. - Ида улыбнулась и добавила: - Мой нос полицеймейстер,
я его сигару слышу.
В эту минуту щелкнула калитка палисадника и под окном действительно
явился Шульц.
Не знаю почему, я не поднялся, не заявил ему о своем. присутствии, а
остался вовсе не замечаемый им по-прежнему за простенком.
- Ну да, - начал Шульц, - я всегда говорил, что беды ходят толпами. -
- Тише, - проговорила Ида.
Она встала, затворила дверь из магазина в комнаты и снова села на свое
место.
- Что такое?
- Вот что, - начал Шульц, - Маня оставила мужа. Ида вскочила и стала у
шкафа. Шульц говорил голосом нервным и дрожащим.
- Мне вот что пишет муж ее. Не беспокойтеся давать мне свечки, я вам
прочту и так, - и Шульц прочел холодное, строгое и сухое письмо Бера,
начинавшееся словами: "На девятое письмо ваше имею честь отвечать вам, что
переписка между нами дело совершенно излишнее". Далее в письме было сказано,
что "мы с Марией расстались, потому что я не хотел видеть ее ни в саване, ни
в сумасшедшем доме". Известное нам дело было изложено самым коротким
образом, и затем письмо непосредственно оканчивалось казенною фразой и
крючковатой подписью Бера.
- Как вам это нравится? - спросил Шульц, дочитывая письмо. Ида молчала.
- Ведь этого не может быть! Ведь это вздор! все это выдумка!
- Не говорите только, пожалуйста, об этом матери.
- Да нечего и говорить... это невозможно!.. das ist nicht moglich.( Это
невозможно (нем.).)
- Конечно, - уронила Ида.
Шульц посмотрел в глаза свояченице и, черкнув во зажигательнице
спячкой, сказал:
- Я думаю, однако, пению время, а молитве час. Вы еще молоды, чтобы
надо мною смеяться.
- А!.. Вот то-то б вам поменьше хлопотать! Да! да не das ist nicht
moglich, a это gewiss, Herr Schulz, gewiss (Конечно, господин Шульц, конечно
(нем.).)... вы погубили нашу Маню. - Покорно вас благодарю, - произнес с
шипением Шульц.
- Вы! вы! и вы! - послала ему в напутствие Ида, и с этими словами, с
этим взрывом гнева она уронила на грудь голову, за нею уронила руки, вся
пошатнулась набок всей своей стройной фигурой и заплакала целыми реками
слез, ничего не видя, ничего не слыша и не сводя глаза с одной точки
посередине пола.
Она плакала какими-то мертвыми, ледяными слезами. О таких слезах никто
не рассказывал ни в одной истории, ни в одной сказке. Обыкновенно думают,
что самая больная слеза есть слеза самая теплая, "горючая", как называют ее
сказки и былины нашего эпоса. Усталый витязь, уснувший непробудным оном на
коленях красавицы, которую он