только одну голубую мебель, к
которой она привыкла.
- А вы, сестра, не оставите ли себе чего? - отозвался Шульц, надевая в
магазине свою высокую негоциантскую шляпу.
- Нет, ничего, - отвечала Ида.
- Любимое что-нибудь?
- У меня вещей любимых нет.
- Фортапьян, Идочка, фортепьян-то себе оставь, - послышался из залы
голос Софьи Карловны.
- Нет, мамочка, не надо, - отвечала, встрепенувшись, Ида.
- Оставь, дружок, - убеждала, выползая, старушка.
- Мама, да какая я музыкантша?
- Мне когда-нибудь вечерком поиграешь; я люблю, когда ты играешь.
- Я вам на сестрином поиграю, когда прикажете, - отвечала,
рассмеявшись, Ида.
- И то дело; есть у нас и своя этакая балалайка, - зарешил Шульц и
отправился домой писать с преемником условие.
В этот же день Шульц, обогнав меня на своем гнедом рысаке, остановился
и рассказал, что он перевозил свояченицу и тещу "в свою хату".
- Что ж им торомошиться-то больше? - рассуждал он. - Слава богу, есть
своя изба, хоть плохенькая, да собственная, авось разместимся. - Он понизил
голос до тона глубокой убедительности и заговорил: - Я ведь еще как строил,
так это предвидел, и там, помилуйте, вы посмотрите ведь, как я для них
устроил. Ведь не чужие ж в самом деле, да, наконец, у них ведь и свое есть.
- Есть разве?
- Ну да, еще бы! Тысяч восемь теперь всего-то наберется. Случись ведь
что со старушкой, так ведь сестре на всем готовом и процентов истратить
некуда. Да что: я вам скажу, еще дай бог всякому так кончить, как они.
Шульц крикнул кучеру: "Пошел!"
Вот уж и слово кончить применилось к тебе, дорогая Ида Ивановна! Вот и
масштаб для тебя составлен и дорога твоя предусмотрена: непочатыми будут
твои капиталы, и процентов тебе не прожить.
"Еще и всякому так дай бог кончить!"...
О боже! боже! как страшно и как холодно становится на свете живому
человеку, когда сведешь его на этот узкий, узкий путь, размеренный масштабом
теплого угла, кормленья и процентов! А еще и тебе скажут ближние твои: благо
тебе, искренний, зане многим на земле и еще того хуже: зане у многих на
земле нет ни угла, ни крова, ни капитала в кармане, ни капитала в голове, ни
капитала в характере и в нраве. Но и чрез золото так точно льются слезы, как
льются они и чрез лохмотья нищеты, и если поражает нас желтолицый голод и
слеза унижения, текущая из глаз людей нищих духом, то, может быть, мы нашли
бы еще более поражающего, опустясь в глубину могучих душ, молчащих вечно,
душ, замкнутых в среде, где одинаковы почти на вид и сила и бессилье. Мы
ужаснулись бы, глядя, как их гнетет и давит спящая их собственная сила; как
их дух, ведун немой, томится и целый век все душит человека. Так Святогор,
народный богатырь нашего эпоса, спит в железном гробе; накипают на его гробе
закрытом все новые обручи: душит-бьет Святогора его богатырский дух; хочет
витязь кому б силу сдать, не берет никто; и все крепче спирается могучий
дух, и все тяжче он томит витязя, а железный гроб все качается.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Я вечером зашел к Норкам. Ида Ивановна сидела одна в магазине, закрытая
от окна не снятою еще вывескою о передаче магазина.
Подавая мне руку, она только молча кивнула головою.
Я сел в простенке, так что если бы кто подошел с улицы даже к самому
окну, то меня ему все-таки не было бы видно.
Ида сама рассказала мне,
которой она привыкла.
- А вы, сестра, не оставите ли себе чего? - отозвался Шульц, надевая в
магазине свою высокую негоциантскую шляпу.
- Нет, ничего, - отвечала Ида.
- Любимое что-нибудь?
- У меня вещей любимых нет.
- Фортапьян, Идочка, фортепьян-то себе оставь, - послышался из залы
голос Софьи Карловны.
- Нет, мамочка, не надо, - отвечала, встрепенувшись, Ида.
- Оставь, дружок, - убеждала, выползая, старушка.
- Мама, да какая я музыкантша?
- Мне когда-нибудь вечерком поиграешь; я люблю, когда ты играешь.
- Я вам на сестрином поиграю, когда прикажете, - отвечала,
рассмеявшись, Ида.
- И то дело; есть у нас и своя этакая балалайка, - зарешил Шульц и
отправился домой писать с преемником условие.
В этот же день Шульц, обогнав меня на своем гнедом рысаке, остановился
и рассказал, что он перевозил свояченицу и тещу "в свою хату".
- Что ж им торомошиться-то больше? - рассуждал он. - Слава богу, есть
своя изба, хоть плохенькая, да собственная, авось разместимся. - Он понизил
голос до тона глубокой убедительности и заговорил: - Я ведь еще как строил,
так это предвидел, и там, помилуйте, вы посмотрите ведь, как я для них
устроил. Ведь не чужие ж в самом деле, да, наконец, у них ведь и свое есть.
- Есть разве?
- Ну да, еще бы! Тысяч восемь теперь всего-то наберется. Случись ведь
что со старушкой, так ведь сестре на всем готовом и процентов истратить
некуда. Да что: я вам скажу, еще дай бог всякому так кончить, как они.
Шульц крикнул кучеру: "Пошел!"
Вот уж и слово кончить применилось к тебе, дорогая Ида Ивановна! Вот и
масштаб для тебя составлен и дорога твоя предусмотрена: непочатыми будут
твои капиталы, и процентов тебе не прожить.
"Еще и всякому так дай бог кончить!"...
О боже! боже! как страшно и как холодно становится на свете живому
человеку, когда сведешь его на этот узкий, узкий путь, размеренный масштабом
теплого угла, кормленья и процентов! А еще и тебе скажут ближние твои: благо
тебе, искренний, зане многим на земле и еще того хуже: зане у многих на
земле нет ни угла, ни крова, ни капитала в кармане, ни капитала в голове, ни
капитала в характере и в нраве. Но и чрез золото так точно льются слезы, как
льются они и чрез лохмотья нищеты, и если поражает нас желтолицый голод и
слеза унижения, текущая из глаз людей нищих духом, то, может быть, мы нашли
бы еще более поражающего, опустясь в глубину могучих душ, молчащих вечно,
душ, замкнутых в среде, где одинаковы почти на вид и сила и бессилье. Мы
ужаснулись бы, глядя, как их гнетет и давит спящая их собственная сила; как
их дух, ведун немой, томится и целый век все душит человека. Так Святогор,
народный богатырь нашего эпоса, спит в железном гробе; накипают на его гробе
закрытом все новые обручи: душит-бьет Святогора его богатырский дух; хочет
витязь кому б силу сдать, не берет никто; и все крепче спирается могучий
дух, и все тяжче он томит витязя, а железный гроб все качается.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Я вечером зашел к Норкам. Ида Ивановна сидела одна в магазине, закрытая
от окна не снятою еще вывескою о передаче магазина.
Подавая мне руку, она только молча кивнула головою.
Я сел в простенке, так что если бы кто подошел с улицы даже к самому
окну, то меня ему все-таки не было бы видно.
Ида сама рассказала мне,