учи, Ида.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
ГЛАВА ВМЕСТО ЭПИЛОГА
С тех пор, как перед нами плакала Ида, до дня, в который вы прочтете
эту повесть, минули не одна весна и не одно лето. В это время в трех
прекрасных комнатах на антресолях в доме богатого негоцианта Шульца умерла
Софья Карловна Норк. В течение пяти лет, которые старушка провела у дочери и
у зятя, ни она, ни Ида не имели ни малейшего основания пожалеть о том, что
они оставили свое хозяйство. Шульц угождал матери и благоговел перед Идой.
Старушка умерла от рака в желудке. Целый, год ее томили голодом, чтобы
удерживать развитие болезни и облегчить ей последний шаг в вечность. Софья
Карловна сделалась младенцем.
- Идочка! - часто шептала она потихоньку, вскакивая на своей кроватке.
- Дай ты мне, мой друг, немножко булочки.
- Мамочка, невозможно вам, голубчик, булочки! - отвечала Ида.
- Ну, с булавочную головку дай.
- Ну стоит ли, мама, с булавочную головку?
- Стоит, мама моя, стоит, - отвечала старушка, называя дочь своей
матерью.
Ида будто не слыхала и начинала про себя читать или работать.
- Ну что ж, и бог с тобой, - говорила старушка. - Я все, бывало, видела
во сне, как тебя носила, что ты меня кормишь, - а ты не хочешь, ну и бог с
тобой; стало быть, это неправда.
Ида не выдерживала и давала матери кусочек с гороховину.
- Да я не хочу из твоих рук, - хитрила старушка. - Что ты мне не
веришь! Я не дитя. Ты дай мне, я и сама отломлю.
Ида знала, чем это кончится, но подавала матери ломтик, и Софья
Карловна скоро, скоро выколупывала дрожащими пальцами мякиш, совала его себе
в рот и, махая руками, шептала: "убери! убери поскорей, убери, а то сестра
придет!"
День ото дня старушка все более и более уподоблялась младенцу невинному
и по-прежнему все хитрила с Идой, подговариваясь то под кофе, то под
бисквиты, которые она будто видела во сне.
- Мама, вам этого не снилось, - отвечала Ида.
- Как не снилось! Вот новости! Как это не снилось?
- Не снилось, мама, не снилось, потому что вам этого невозможно.
- Да! невозможно, а все-таки снится, - отвечала, обижаясь и отстаивая
свою хитрость, Софья Карловна.
Наконец дни Софьи Карловны были сочтены, я загорелася ее последняя
заря. Дети знали это от доктора, но старушка не знала своего положения.
- Мне, Идочка, сегодня снилось, - говорила, - будто мне можно полчашки
кофею. - Можно, мама, - отвечала Ида.
- Можно? - переспросила изумленная старушка и, (посмотревши с упреком
на дочь, горько заплакала.
- Подать вам, мама?
- Нет, нет, не надобно, не надобно... Мне это вредно, - отвечала Софья
Карловна и закрыла свои прозрачные веки, тонкие, как перепонки крыла летучей
мыши. Из-под этих век выдавились и остановились в углах две тощие слезинки.
- Почитай, - попросила она дочь.
На небе садился ранний зимний вечер с одним тех странных закатов,
которые можно видеть в северных широтах зимою, - закат желтый, как отблеск
янтаря, и сухой. По этому янтарному фону, снизу, от краев горизонта,
клубится словно дым курений, возносящийся к таинственному престолу,
сокрытому этим удивительным светом.
С антресолей Шульца, если сидеть в глубине комнат, не видно было черты
горизонта, и потом, когда загорается зимою над Петербургом такая
янтарно-огненная заря, отсюда не видать теней, которые
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
ГЛАВА ВМЕСТО ЭПИЛОГА
С тех пор, как перед нами плакала Ида, до дня, в который вы прочтете
эту повесть, минули не одна весна и не одно лето. В это время в трех
прекрасных комнатах на антресолях в доме богатого негоцианта Шульца умерла
Софья Карловна Норк. В течение пяти лет, которые старушка провела у дочери и
у зятя, ни она, ни Ида не имели ни малейшего основания пожалеть о том, что
они оставили свое хозяйство. Шульц угождал матери и благоговел перед Идой.
Старушка умерла от рака в желудке. Целый, год ее томили голодом, чтобы
удерживать развитие болезни и облегчить ей последний шаг в вечность. Софья
Карловна сделалась младенцем.
- Идочка! - часто шептала она потихоньку, вскакивая на своей кроватке.
- Дай ты мне, мой друг, немножко булочки.
- Мамочка, невозможно вам, голубчик, булочки! - отвечала Ида.
- Ну, с булавочную головку дай.
- Ну стоит ли, мама, с булавочную головку?
- Стоит, мама моя, стоит, - отвечала старушка, называя дочь своей
матерью.
Ида будто не слыхала и начинала про себя читать или работать.
- Ну что ж, и бог с тобой, - говорила старушка. - Я все, бывало, видела
во сне, как тебя носила, что ты меня кормишь, - а ты не хочешь, ну и бог с
тобой; стало быть, это неправда.
Ида не выдерживала и давала матери кусочек с гороховину.
- Да я не хочу из твоих рук, - хитрила старушка. - Что ты мне не
веришь! Я не дитя. Ты дай мне, я и сама отломлю.
Ида знала, чем это кончится, но подавала матери ломтик, и Софья
Карловна скоро, скоро выколупывала дрожащими пальцами мякиш, совала его себе
в рот и, махая руками, шептала: "убери! убери поскорей, убери, а то сестра
придет!"
День ото дня старушка все более и более уподоблялась младенцу невинному
и по-прежнему все хитрила с Идой, подговариваясь то под кофе, то под
бисквиты, которые она будто видела во сне.
- Мама, вам этого не снилось, - отвечала Ида.
- Как не снилось! Вот новости! Как это не снилось?
- Не снилось, мама, не снилось, потому что вам этого невозможно.
- Да! невозможно, а все-таки снится, - отвечала, обижаясь и отстаивая
свою хитрость, Софья Карловна.
Наконец дни Софьи Карловны были сочтены, я загорелася ее последняя
заря. Дети знали это от доктора, но старушка не знала своего положения.
- Мне, Идочка, сегодня снилось, - говорила, - будто мне можно полчашки
кофею. - Можно, мама, - отвечала Ида.
- Можно? - переспросила изумленная старушка и, (посмотревши с упреком
на дочь, горько заплакала.
- Подать вам, мама?
- Нет, нет, не надобно, не надобно... Мне это вредно, - отвечала Софья
Карловна и закрыла свои прозрачные веки, тонкие, как перепонки крыла летучей
мыши. Из-под этих век выдавились и остановились в углах две тощие слезинки.
- Почитай, - попросила она дочь.
На небе садился ранний зимний вечер с одним тех странных закатов,
которые можно видеть в северных широтах зимою, - закат желтый, как отблеск
янтаря, и сухой. По этому янтарному фону, снизу, от краев горизонта,
клубится словно дым курений, возносящийся к таинственному престолу,
сокрытому этим удивительным светом.
С антресолей Шульца, если сидеть в глубине комнат, не видно было черты
горизонта, и потом, когда загорается зимою над Петербургом такая
янтарно-огненная заря, отсюда не видать теней, которые