т. Берта Ивановна говорила, что банкет
следует отложить, что она решительно не может так скоро устроиться, но Шульц
пригнал целую роту мебельщиков, драпировщиков и официантов и объявил, чтоб
завтра все непременно было готово.
- Ужасно это, ей-богу, у тебя все как вдруг, Фриц, - говорила, слегка
морщась, Берта Ивановна.
- А вы вот лучше смотрите-ка, Берта Ивановна, как бы мы с вами в новом
доме не поссорились, - отвечал ей супруг, собственноручно приколачивая с
обойщиком карнизы драпировок.
Берта Ивановна с этих пор не возражала уже мужу ни слова.
Банкет был громкий; были здесь все, кого знал Шульц и кто знал Шульца:
старый хозяин, новые жильцы собственного дома, пастор, русский священник и
три конторщика.
- У нас, батюшка, по-христиански - с чадами и домочадцы, - говорил.
Шульц, указывая священнику на жавшихся в уголке трех младших конторщиков,
вступающих завтра в должность по новооткрываемой конторе.
Выпито было столько, что сам Шульц, поправляя потный хохол, шептал:
- Однако, черт возьми, мы, что называется, кажется, засветили!
Но тем не менее он, однако, опять наседал на гостей с новой бутылкой и
самыми убедительными доводами. Наливая стакан своему домовому доктору,
который выразил опасение, не будет ли в новом доме сыро, - Шульц говорил:
- Это, Альберт Вильбальдович, сырость вытягивает. Доктор отвечал:
- Но для здоровья - особенно у кого короткая шея... это...
Доктор лукаво погрозил Шульцу с улыбкою пальцем.
- Да; но иногда-то? иногда?
- Ну, иногда... да, это конечно! - заканчивал доктор.
Шульц напал на священника.
- Вино, батюшка, веселит сердце человека.
- До известной меры-с, Федор Федорыч, до известной меры, - отвечал
священник.
- Ну, этого в писании не сказано.
- А, не сказано-с, но там зато сказано: "не упивайтесь, в нем бо..." -
Священник кашлянул и договорил: - "в нем бo есть грех".
Шульц разрешил и это затруднение. Ударяя рукою по столу, он проговорил:
- Грех, батя, это пусть будет сам собою, а вы вот это выкушайте.
Священник отвечал: "Оно, конечно, - и, хлебнув вина, досказал, - не
всегда все в своей совокупности".
На другой день после этого пира Шульц сидел вечером у тещи, вдвоем с
старушкой в ее комнате, а Берта Ивановна с сестрою в магазине. Авдотья
стояла, пригорюнясь и подпершись рукою, в коридоре: все было пасмурно и
грустно.
- Я не знаю, право, Ида, что тебе такое; из-за чего ты споришь? -
говорила, глядя на сестру, Берта Ивановна.
- Я и не спорю, - отвечала Ида.
- Мама этого хочет.
- А, мама хочет, так так и будет, как она хочет.
- Но неприятно, что ты делаешь это с неудовольствием.
- Это все равно, Берта.
- Ты, Ида, делаешься какая-то холодная. Ида промолчала.
- Я знаю, что Фридрих добрый, родной, и он вас любит, и я люблю... не
знаю, что тебе такое?
- Я верю этому, - отвечала Ида.
-Но что ж тебе такое? что тебе этого не хочется?
- Не хочется? - проговорила, вздохнувши, Ида, - Не хочется мне, Берта,
потому, что просторней жить - теснее дружба.
- Мы не поссоримся.
- И не поссорившись не всегда хорошо бывает.
- Да отчего же, Ида? отчего? ты расскажи.
- Неровные отношения.
- Мой господи, как будто мы чужие! Век целый прожили, всякий день
видались: ведь все равно и так как вместе жили. Ты посуди, в самом
следует отложить, что она решительно не может так скоро устроиться, но Шульц
пригнал целую роту мебельщиков, драпировщиков и официантов и объявил, чтоб
завтра все непременно было готово.
- Ужасно это, ей-богу, у тебя все как вдруг, Фриц, - говорила, слегка
морщась, Берта Ивановна.
- А вы вот лучше смотрите-ка, Берта Ивановна, как бы мы с вами в новом
доме не поссорились, - отвечал ей супруг, собственноручно приколачивая с
обойщиком карнизы драпировок.
Берта Ивановна с этих пор не возражала уже мужу ни слова.
Банкет был громкий; были здесь все, кого знал Шульц и кто знал Шульца:
старый хозяин, новые жильцы собственного дома, пастор, русский священник и
три конторщика.
- У нас, батюшка, по-христиански - с чадами и домочадцы, - говорил.
Шульц, указывая священнику на жавшихся в уголке трех младших конторщиков,
вступающих завтра в должность по новооткрываемой конторе.
Выпито было столько, что сам Шульц, поправляя потный хохол, шептал:
- Однако, черт возьми, мы, что называется, кажется, засветили!
Но тем не менее он, однако, опять наседал на гостей с новой бутылкой и
самыми убедительными доводами. Наливая стакан своему домовому доктору,
который выразил опасение, не будет ли в новом доме сыро, - Шульц говорил:
- Это, Альберт Вильбальдович, сырость вытягивает. Доктор отвечал:
- Но для здоровья - особенно у кого короткая шея... это...
Доктор лукаво погрозил Шульцу с улыбкою пальцем.
- Да; но иногда-то? иногда?
- Ну, иногда... да, это конечно! - заканчивал доктор.
Шульц напал на священника.
- Вино, батюшка, веселит сердце человека.
- До известной меры-с, Федор Федорыч, до известной меры, - отвечал
священник.
- Ну, этого в писании не сказано.
- А, не сказано-с, но там зато сказано: "не упивайтесь, в нем бо..." -
Священник кашлянул и договорил: - "в нем бo есть грех".
Шульц разрешил и это затруднение. Ударяя рукою по столу, он проговорил:
- Грех, батя, это пусть будет сам собою, а вы вот это выкушайте.
Священник отвечал: "Оно, конечно, - и, хлебнув вина, досказал, - не
всегда все в своей совокупности".
На другой день после этого пира Шульц сидел вечером у тещи, вдвоем с
старушкой в ее комнате, а Берта Ивановна с сестрою в магазине. Авдотья
стояла, пригорюнясь и подпершись рукою, в коридоре: все было пасмурно и
грустно.
- Я не знаю, право, Ида, что тебе такое; из-за чего ты споришь? -
говорила, глядя на сестру, Берта Ивановна.
- Я и не спорю, - отвечала Ида.
- Мама этого хочет.
- А, мама хочет, так так и будет, как она хочет.
- Но неприятно, что ты делаешь это с неудовольствием.
- Это все равно, Берта.
- Ты, Ида, делаешься какая-то холодная. Ида промолчала.
- Я знаю, что Фридрих добрый, родной, и он вас любит, и я люблю... не
знаю, что тебе такое?
- Я верю этому, - отвечала Ида.
-Но что ж тебе такое? что тебе этого не хочется?
- Не хочется? - проговорила, вздохнувши, Ида, - Не хочется мне, Берта,
потому, что просторней жить - теснее дружба.
- Мы не поссоримся.
- И не поссорившись не всегда хорошо бывает.
- Да отчего же, Ида? отчего? ты расскажи.
- Неровные отношения.
- Мой господи, как будто мы чужие! Век целый прожили, всякий день
видались: ведь все равно и так как вместе жили. Ты посуди, в самом