нынче, верно, стар... Уж как
хотите, а пятьдесят четвертый год... не молодость.
- Лета хорошие.
- Да, пожил.
- Другие не живут и этого.
Старуха засмутилась и тихо сказала:
- Ну, да; кутят все.
Ида опустила глаза и пристально посмотрела на Шульца.
- Да, - все кутил, кутил покойник. Я тридцать лет его уж знаю - все
кутил.
- Неужто тридцать лет?
Ида опять пристальнее и еще с большим удивлением поглядела через плечо
на зятя и обернулась к матери. Старушка провела рукою по руке, как будто она
зябла, и опять тихим голосом отвечала:
- Что ж, тридцать лет! Да вон твоей жене теперь уж двадцать девять.
Года мои считать немудрено: я в двадцать замуж шла, а к году родилася
Бертинька, вот вам и все пятьдесят... А умирать еще не хочется... пока не
съезжу к Маньке. Теперь я уж к ней непременно поеду.
Шульцы ушли к себе довольно поздно; старуха оставила Иду спать на
диване в своей комнате и несколько раз начинала беспокойно уверять ее, что
кто-то стучится. Ида раз пять вставала и ходила удостовериться.
- Нам велика, Иденька, двоим эта квартира, - старалась старушка
заговаривать с дочерью, когда та возвращалась.
- Подумаем, мама, что сделать, - отвечала, укладываясь, Ида.
- Непременно надо подумать.
- Подумаем.
- И то... я, знаешь, Идочка, без шуток, право, в нынешнем году поеду к
Мане.
- Что ж, мама, и прекрасно; поезжайте с богом.
- А то тоска мне.
- Да поезжайте, душка, поезжайте. Старуха заснула.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Прошла неделя, Вермана схоронили; Шульц перебрался в свой дом, над
воротами которого на мраморной белой доске было иссечено имя владельца и
сочиненный им для себя герб. Шульц нигде не хлопотал об утверждении ему
герба и не затруднялся особенно его избранием; он, как чисто русский
человек, знал, что "у нас в Разсеи из эстого просто", и изобразил себе
муравейник с известной надписью голландского червонца: "Concordia res parvae
crescunt". (При согласии, и малые дела вырастают (лат.).)
У Фридриха Фридриховича переход в свой дом совершился со всякой
торжественностью: утром у него был приходский православный священник, пел в
зале молебен и служил водосвятие; потом священник взял в одну руку крест, а
в другую кропило, а Фридрих Фридрихович поднял новую суповую чашу с
освященною водою, и они вместе обошли весь дом, утверждая здание во имя
отца, и сына, и святого духа.
В зале, когда священник разоблачился и стал благословлять подходящую
прислугу, Шульц тоже испросил и себе его благословения и поцеловал его руку.
Священник сконфузился.
- Батюшка! - проговорил Шульц - Этого наш долг требует.
Священник хотел что-то отвечать, но Шульц предупредил его.
- Оно, конечно, это ни для меня и ни для вас не нужно; но это так долг
повелевает. У Шульц пригнулся к уху священника и, слегка кося глазами на
суетившуюся прислугу, добавил:
- Для них этот пример совсем необходимый.
Священник согласился.
- Основательно, весьма основательно, Фридрих Фридрихович, - ответил он
Шульцу.
- Эх, батюшка, да зовите меня просто Федор Федорычем. Ведь это вшистко
едно, цо конь, цо лошадь.
- Так-с, Федор Федорыч; так-с.
- Ну, так этому и оставаться.
Два дня происходила переноска мебели и установка хозяйской квартиры, на
третий день вечером был назначен банке
хотите, а пятьдесят четвертый год... не молодость.
- Лета хорошие.
- Да, пожил.
- Другие не живут и этого.
Старуха засмутилась и тихо сказала:
- Ну, да; кутят все.
Ида опустила глаза и пристально посмотрела на Шульца.
- Да, - все кутил, кутил покойник. Я тридцать лет его уж знаю - все
кутил.
- Неужто тридцать лет?
Ида опять пристальнее и еще с большим удивлением поглядела через плечо
на зятя и обернулась к матери. Старушка провела рукою по руке, как будто она
зябла, и опять тихим голосом отвечала:
- Что ж, тридцать лет! Да вон твоей жене теперь уж двадцать девять.
Года мои считать немудрено: я в двадцать замуж шла, а к году родилася
Бертинька, вот вам и все пятьдесят... А умирать еще не хочется... пока не
съезжу к Маньке. Теперь я уж к ней непременно поеду.
Шульцы ушли к себе довольно поздно; старуха оставила Иду спать на
диване в своей комнате и несколько раз начинала беспокойно уверять ее, что
кто-то стучится. Ида раз пять вставала и ходила удостовериться.
- Нам велика, Иденька, двоим эта квартира, - старалась старушка
заговаривать с дочерью, когда та возвращалась.
- Подумаем, мама, что сделать, - отвечала, укладываясь, Ида.
- Непременно надо подумать.
- Подумаем.
- И то... я, знаешь, Идочка, без шуток, право, в нынешнем году поеду к
Мане.
- Что ж, мама, и прекрасно; поезжайте с богом.
- А то тоска мне.
- Да поезжайте, душка, поезжайте. Старуха заснула.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Прошла неделя, Вермана схоронили; Шульц перебрался в свой дом, над
воротами которого на мраморной белой доске было иссечено имя владельца и
сочиненный им для себя герб. Шульц нигде не хлопотал об утверждении ему
герба и не затруднялся особенно его избранием; он, как чисто русский
человек, знал, что "у нас в Разсеи из эстого просто", и изобразил себе
муравейник с известной надписью голландского червонца: "Concordia res parvae
crescunt". (При согласии, и малые дела вырастают (лат.).)
У Фридриха Фридриховича переход в свой дом совершился со всякой
торжественностью: утром у него был приходский православный священник, пел в
зале молебен и служил водосвятие; потом священник взял в одну руку крест, а
в другую кропило, а Фридрих Фридрихович поднял новую суповую чашу с
освященною водою, и они вместе обошли весь дом, утверждая здание во имя
отца, и сына, и святого духа.
В зале, когда священник разоблачился и стал благословлять подходящую
прислугу, Шульц тоже испросил и себе его благословения и поцеловал его руку.
Священник сконфузился.
- Батюшка! - проговорил Шульц - Этого наш долг требует.
Священник хотел что-то отвечать, но Шульц предупредил его.
- Оно, конечно, это ни для меня и ни для вас не нужно; но это так долг
повелевает. У Шульц пригнулся к уху священника и, слегка кося глазами на
суетившуюся прислугу, добавил:
- Для них этот пример совсем необходимый.
Священник согласился.
- Основательно, весьма основательно, Фридрих Фридрихович, - ответил он
Шульцу.
- Эх, батюшка, да зовите меня просто Федор Федорычем. Ведь это вшистко
едно, цо конь, цо лошадь.
- Так-с, Федор Федорыч; так-с.
- Ну, так этому и оставаться.
Два дня происходила переноска мебели и установка хозяйской квартиры, на
третий день вечером был назначен банке