лова матери, бросилась к зятю. Шульц тотчас поехал и, -возвратясь
через полчаса, объявил, что утопленник действительно есть токарный
подмастерье Герман Верман, которому на гроб и погребенье он, Шульц, оставил
двадцать пять рублей, прося знакомого квартального доставить их пастору.
- А все-таки это страшная мерзопакость, - порешил Шульц. - На меня это
так дурно подействовало, что я просто сам не свой теперь.
Шульц не любил первой беды, хотя бы она его обходила и издалека. Из
наблюдений собственных, из старческих поверий, как и из слов великого
Шекспира, Шульц состроил убеждение, что радости резвятся и порхают в
одиночку, а "беды ходят толпами", и старушка-горе неспешлива.
Торопиться ей не нужно;
Посидеть с работой любит.
Тому, что "беды ходят толпами", верили, впрочем, все семействе Норков,
и потому, когда Шульц объявил, что по случаю этого несчастья он откладывает
на неделю переход в свой новый дом, отстроенный на Среднем проспекте, то и
Берта Ивановна и Софья Карловна это совершенно одобрили.
- Неприятно, чтоб это осталось воспоминанием в один и тот же день, -
объявил Фридрих Фридрихович.
Берта Ивановна и madame Норк обе сказали то же самое.
Ида, правда, ничего не сказала, но это, вероятно, потому, что ее вообще
очень мало занимал вопрос о новом доме зятя. Она стояла возле кресла матери,
которая, расстроившись смертью Вермана, совсем распадалась, сидела спустя
руки и квохтала, как исслабевшая на гнезде куриная наседка. Ида молча
соединяла в небольшом стеклянном пузыречке немного выдохнувшуюся нашатырную
соль с каким-то бесцветным спиртом. Она нюхала эту смесь, встряхивала ее,
держа пузырек между большим и указательным пальцем правой руки, смотрела на
нее, прищуря один глаз, на свет и, снова понюхав, опять принималась трясти
снова.
- Стоит ли, сестра, возиться с этой дрянью? - проговорил ей Шульц.
Ида, не отвечая зятю, молча дала понюхать матери спирту и, опустив
склянку в карман, молча облокотилась на материно кресло.
- Сядь, Ида, - не люблю, когда ты стоишь надо мною, - произнесла
старуха.
Ида села на первый ближайший стул. Старуха опять начала квохтать и
водить по углам обоими старческими глазами.
- Бедняжка, - заговорила она, - какая смерть-то страшная; теперь свода
еще холодная... Мученье, бедненький, какое перенес... а? Идочка! я говорю,
мученье-то какое - правда?
- Это, мама, одна минута.
- Ну, как одна минута! Как, право, ты все, Иденька, как-то так
легкомысленно все любишь говорить! Кричал ведь он, говорят тебе, так это не
минута.
Старуха опять заквохтала и, закашлявшись от поднесенного ей снова Идой
спирта, слегка толкнула ее по руке и досадливо проговорила:
- Поди на место.
Старушка с самого отъезда Мани во все тяжелые минуты своей жизни
позволяла себе капризничать с Идою, как иногда больной ребенок капризничает
с нежно любимой матерью, отталкивая ее руку, и потом молча притягивая ее к
себе снова поближе.
- Не стар еще ведь был? - заговорила через минуту Софья Карловна. - А
впрочем... пятьдесят четвертый год...
- Что вы говорить изволите, маменька? - отозвался
Шульц, быстро подходя к теще от окна, у которого стоял во время ее
последних слов.
- Я говорю, что покойник-то... Он и в тот год, когда Иоганус умер, он
так же закутился и переплыл сюда с гулянья... А
через полчаса, объявил, что утопленник действительно есть токарный
подмастерье Герман Верман, которому на гроб и погребенье он, Шульц, оставил
двадцать пять рублей, прося знакомого квартального доставить их пастору.
- А все-таки это страшная мерзопакость, - порешил Шульц. - На меня это
так дурно подействовало, что я просто сам не свой теперь.
Шульц не любил первой беды, хотя бы она его обходила и издалека. Из
наблюдений собственных, из старческих поверий, как и из слов великого
Шекспира, Шульц состроил убеждение, что радости резвятся и порхают в
одиночку, а "беды ходят толпами", и старушка-горе неспешлива.
Торопиться ей не нужно;
Посидеть с работой любит.
Тому, что "беды ходят толпами", верили, впрочем, все семействе Норков,
и потому, когда Шульц объявил, что по случаю этого несчастья он откладывает
на неделю переход в свой новый дом, отстроенный на Среднем проспекте, то и
Берта Ивановна и Софья Карловна это совершенно одобрили.
- Неприятно, чтоб это осталось воспоминанием в один и тот же день, -
объявил Фридрих Фридрихович.
Берта Ивановна и madame Норк обе сказали то же самое.
Ида, правда, ничего не сказала, но это, вероятно, потому, что ее вообще
очень мало занимал вопрос о новом доме зятя. Она стояла возле кресла матери,
которая, расстроившись смертью Вермана, совсем распадалась, сидела спустя
руки и квохтала, как исслабевшая на гнезде куриная наседка. Ида молча
соединяла в небольшом стеклянном пузыречке немного выдохнувшуюся нашатырную
соль с каким-то бесцветным спиртом. Она нюхала эту смесь, встряхивала ее,
держа пузырек между большим и указательным пальцем правой руки, смотрела на
нее, прищуря один глаз, на свет и, снова понюхав, опять принималась трясти
снова.
- Стоит ли, сестра, возиться с этой дрянью? - проговорил ей Шульц.
Ида, не отвечая зятю, молча дала понюхать матери спирту и, опустив
склянку в карман, молча облокотилась на материно кресло.
- Сядь, Ида, - не люблю, когда ты стоишь надо мною, - произнесла
старуха.
Ида села на первый ближайший стул. Старуха опять начала квохтать и
водить по углам обоими старческими глазами.
- Бедняжка, - заговорила она, - какая смерть-то страшная; теперь свода
еще холодная... Мученье, бедненький, какое перенес... а? Идочка! я говорю,
мученье-то какое - правда?
- Это, мама, одна минута.
- Ну, как одна минута! Как, право, ты все, Иденька, как-то так
легкомысленно все любишь говорить! Кричал ведь он, говорят тебе, так это не
минута.
Старуха опять заквохтала и, закашлявшись от поднесенного ей снова Идой
спирта, слегка толкнула ее по руке и досадливо проговорила:
- Поди на место.
Старушка с самого отъезда Мани во все тяжелые минуты своей жизни
позволяла себе капризничать с Идою, как иногда больной ребенок капризничает
с нежно любимой матерью, отталкивая ее руку, и потом молча притягивая ее к
себе снова поближе.
- Не стар еще ведь был? - заговорила через минуту Софья Карловна. - А
впрочем... пятьдесят четвертый год...
- Что вы говорить изволите, маменька? - отозвался
Шульц, быстро подходя к теще от окна, у которого стоял во время ее
последних слов.
- Я говорю, что покойник-то... Он и в тот год, когда Иоганус умер, он
так же закутился и переплыл сюда с гулянья... А