й какой-то смешной,
даже вовсе не свойственный ему, серьезный вид и этаким, знаешь, внушающим
тоном и так, что всем слышно, говорит: ``Извините, mademoiselle, я вам скажу
франшеман (Откровенно (фр.)), что вы слишком резки``. Мне припомнился в эту
секунду весь его пошлый разговор и хвастовство. Вся кровь моя бросилась в
лицо, и я ему также громко ответила: ``Извините меня, monsieur, я тоже скажу
вам франшеман, что вы дурак``.
И слушательница и рассказчица разом расхохотались.
-- Ай-ай-ай! -- протянула Гловацкая, качая головой.
-- Да, айкай сколько угодно.
-- Да как же это ты, Лиза?
-- А что же мне было делать? -- раздражительно и с гримасой спросила
Бахарева.
-- Могла бы ты иначе его остановить.
-- Так лучше: один прием, и все кончено, и приставать более не будет.
Женни опять покачала головой и спросила:
-- Ну, а дальше что же было?
-- А дальше дома были обмороки, стенания, крики ``опозорила``,
``осрамила``, ``обесчестила`` и тому подобное. Даже отец закричал и даже...
Лиза вспыхнула и добавила дрожащим голосом:
-- Даже -- толкнул меня в плечо. Потом я целую ночь проплакала в своей
комнате; утром рано оделась и пошла пешком в монастырь посоветоваться с
теткой. Думала упросить тетку взять меня к себе, -- там мне все-таки с нею
было бы лучше. Но потом опять пришло мне на мысль, что и там сахар, хоть и в
другом роде, да и отец, пожалуй, упрется, не пустит, а тут покачаловский
мужик Сергей едет. -- Овес, что ли, провозил. -- Я села в сани да вот и
приехала сюда. Только чуть не замерзла дорогой, -- даже оттирали в
Покачалове. Одета была скверно. Но ничего, -- это все пройдет, а уж зато
теперь меня отсюда не возьмут.
-- Ты здесь решила жить?
-- Решила.
-- Одна?
-- Да, до лета, пока наши в городе, буду жить одна.
-- Что ж это такое, мой милый доктор, значит? -- выслав всех вон из
комнаты, расспрашивала у Розанова камергерша Мерева.
-- А ничего, матушка, ваше превосходительство, не значит, -- отвечал
Розанов. -- Семейное что-нибудь, разумеется, во что и входить-то со стороны,
я думаю, нельзя. Пословица говорится: ``свои собаки грызутся, а чужие под
стол``. О здоровье своем не извольте беспокоиться: начнется изжога --
магнезии кусочек скушайте, и пройдет, а нам туда прикажите теперь прислать
бульонцу да кусочек мяса.
-- Как же, как же, я уж распорядилась.
-- Вот русская-то натура и в аристократке, а все свое берет! Прежде
напой и накорми, а тогда и спрашивай.
-- Ну, уж ты льстец, ты наговоришь, -- весело шутила задобренная
камергерша.
"Глава двадцать третья. ИЗ БОЛЬШОЙ ТУЧИ МАЛЕНЬКИЙ ГРОМ"
Вечером, когда сумрак сливает покрытые снегом поля с небом, по
направлению от Мерева к уездному городу ехали двое небольших пошевней. В
передних санях сидели Лиза и Гловацкая, а в задних доктор в огромной волчьей
шубе и Помада в вытертом котиковом тулупчике, который по милости своего
странного фасона назывался ``халатиком``.
Дорога была очень тяжелая, снежная, и сверху опять порошил снежок.
-- Хорошие девушки, -- проговорил Помада, как бы отвечая на свою долгую
думу.
-- Да, хорошие, -- отвечал молчаливый до сих пор доктор.
Можно было полагать, что и его думы бродили по тому же тракту, по
которому путались мысли Помады.
-- А которая из них, по-твоему, лучше
даже вовсе не свойственный ему, серьезный вид и этаким, знаешь, внушающим
тоном и так, что всем слышно, говорит: ``Извините, mademoiselle, я вам скажу
франшеман (Откровенно (фр.)), что вы слишком резки``. Мне припомнился в эту
секунду весь его пошлый разговор и хвастовство. Вся кровь моя бросилась в
лицо, и я ему также громко ответила: ``Извините меня, monsieur, я тоже скажу
вам франшеман, что вы дурак``.
И слушательница и рассказчица разом расхохотались.
-- Ай-ай-ай! -- протянула Гловацкая, качая головой.
-- Да, айкай сколько угодно.
-- Да как же это ты, Лиза?
-- А что же мне было делать? -- раздражительно и с гримасой спросила
Бахарева.
-- Могла бы ты иначе его остановить.
-- Так лучше: один прием, и все кончено, и приставать более не будет.
Женни опять покачала головой и спросила:
-- Ну, а дальше что же было?
-- А дальше дома были обмороки, стенания, крики ``опозорила``,
``осрамила``, ``обесчестила`` и тому подобное. Даже отец закричал и даже...
Лиза вспыхнула и добавила дрожащим голосом:
-- Даже -- толкнул меня в плечо. Потом я целую ночь проплакала в своей
комнате; утром рано оделась и пошла пешком в монастырь посоветоваться с
теткой. Думала упросить тетку взять меня к себе, -- там мне все-таки с нею
было бы лучше. Но потом опять пришло мне на мысль, что и там сахар, хоть и в
другом роде, да и отец, пожалуй, упрется, не пустит, а тут покачаловский
мужик Сергей едет. -- Овес, что ли, провозил. -- Я села в сани да вот и
приехала сюда. Только чуть не замерзла дорогой, -- даже оттирали в
Покачалове. Одета была скверно. Но ничего, -- это все пройдет, а уж зато
теперь меня отсюда не возьмут.
-- Ты здесь решила жить?
-- Решила.
-- Одна?
-- Да, до лета, пока наши в городе, буду жить одна.
-- Что ж это такое, мой милый доктор, значит? -- выслав всех вон из
комнаты, расспрашивала у Розанова камергерша Мерева.
-- А ничего, матушка, ваше превосходительство, не значит, -- отвечал
Розанов. -- Семейное что-нибудь, разумеется, во что и входить-то со стороны,
я думаю, нельзя. Пословица говорится: ``свои собаки грызутся, а чужие под
стол``. О здоровье своем не извольте беспокоиться: начнется изжога --
магнезии кусочек скушайте, и пройдет, а нам туда прикажите теперь прислать
бульонцу да кусочек мяса.
-- Как же, как же, я уж распорядилась.
-- Вот русская-то натура и в аристократке, а все свое берет! Прежде
напой и накорми, а тогда и спрашивай.
-- Ну, уж ты льстец, ты наговоришь, -- весело шутила задобренная
камергерша.
"Глава двадцать третья. ИЗ БОЛЬШОЙ ТУЧИ МАЛЕНЬКИЙ ГРОМ"
Вечером, когда сумрак сливает покрытые снегом поля с небом, по
направлению от Мерева к уездному городу ехали двое небольших пошевней. В
передних санях сидели Лиза и Гловацкая, а в задних доктор в огромной волчьей
шубе и Помада в вытертом котиковом тулупчике, который по милости своего
странного фасона назывался ``халатиком``.
Дорога была очень тяжелая, снежная, и сверху опять порошил снежок.
-- Хорошие девушки, -- проговорил Помада, как бы отвечая на свою долгую
думу.
-- Да, хорошие, -- отвечал молчаливый до сих пор доктор.
Можно было полагать, что и его думы бродили по тому же тракту, по
которому путались мысли Помады.
-- А которая из них, по-твоему, лучше