? -- спросил шепотом Помада,
обернувшись лицом к воротнику докторской шубы.
-- А по-твоему, какая? -- спросил, смеясь, доктор.
-- Я, брат, не знаю; не могу решить. Я их просто боюсь.
Доктор рассмеялся.
-- Ну, которой же ты больше боишься?
-- Обеих, братец ты мой, боюсь.
-- Ну, а которой больше-то? Все же ты которой-нибудь больше боишься.
-- Нет, равно боюсь. Эта просто бедовая; говори с ней, да оглядывайся;
а та еще хуже.
Доктор опять рассмеялся самым веселым смехом.
-- Ну, а в которую ты сильнее влюблен? -- спросил он шепотом.
-- Ну-ну! Черт знает что болтаешь! -- отвечал
Помада, толкнув доктора локтем, и, подумав, прибавил: -- как их
полюбить-то?
-- Отчего же?
-- Да так. Перед этой, как перед грозным ангелом, стоишь, а та такая
чистая, что где ты ей человека найдешь. Как к ней с нашими-то грязными
руками прикоснуться.
Доктор задумался.
-- Вы это что о нас с Лизой распускаете, Юстин Феликсович? --
спрашивала на другой день Гловацкая входящего Помаду.
Это было вечером за чайным столом. Помада покраснел до ушей и уронил
свою студенческую фуражку. Все сидевшие за столом рассмеялись. А за столом
сидели: Лиза, Гловацкий, Вязмитинов (сделавшийся давно ежедневным гостем
Гловацких), доктор и сама Женни, глядевшая из-за самовара на сконфуженного
Помаду.
-- Оправься, -- скомандовал доктор. -- Не о чем ином идет речь, как о
твоей боязни пред Лизаветой Егоровной и Евгенией Петровной. Проболтался,
сердце мое, -- прости.
-- Да, да, Юстин Феликсович, чего ж это вы нас боитесь-то?
-- Я не говорил.
-- А так вы, доктор, и сочинять умеете!
-- Помада! и ты, честный гражданин Помада, не говорил? Трус ты, --
самообличения в тебе нет.
-- Чем же мы такие страшные? -- приставала Женни, развеселившаяся
сегодня более обыкновенного.
-- Чистотой! -- решительно ответил Помада.
-- Че-ем?
-- Чистотой.
Опять все засмеялись.
-- Так нас и любить нельзя? -- спросила Женни.
-- ``Страшно вас любить``, -- проговорил Помада, оправляясь и
воспоминая песенку, некогда слышанную им от цыганок в Харькове.
-- И отлично, Помада. Бойтесь нас, а то в самом деле долго ли до греха,
-- влюбитесь. Я ведь, говорят, недурна, а Женни красавица; вы же, по общему
отзыву, Сердечкин.
-- Кто это вам врет, Лизавета Егоровна? -- ожесточенно и в то же время
сильно обиженно крикнул Помада.
-- А-а! разве можно так говорить с девушками?
-- Подлость какая! -- воскликнул Помада опять таким оскорбленным
голосом, что доктор счел нужным скорее переменить разговор и спросил:
-- А в самом деле, что же это, однако, с вашими глазами, Лизавета
Егоровна?
-- Да болят.
-- Так это не с холоду только?
-- Нет, давно болят.
-- Ну, вы смотрите: это не шутка. Шутя этак, можно и ослепнуть.
-- Я очень много читаю и не могу не читать. Это у меня какой-то запой.
Что же мне делать?
-- Я вам буду читать, -- чистым и радостным голосом вдруг вызвался
Помада.
И так счастливо, так преданно и так честно глядел Помада на Лизу,
высказав свою просьбу заслонить ее больные глаза своими, что никто не
улыбнулся. Все только случайно взглянули на него, совсем с хорошими
чувствами, и лишь одна Лиза вовсе на него не взглянула, а небрежно
проронила:
-- Хоро
обернувшись лицом к воротнику докторской шубы.
-- А по-твоему, какая? -- спросил, смеясь, доктор.
-- Я, брат, не знаю; не могу решить. Я их просто боюсь.
Доктор рассмеялся.
-- Ну, которой же ты больше боишься?
-- Обеих, братец ты мой, боюсь.
-- Ну, а которой больше-то? Все же ты которой-нибудь больше боишься.
-- Нет, равно боюсь. Эта просто бедовая; говори с ней, да оглядывайся;
а та еще хуже.
Доктор опять рассмеялся самым веселым смехом.
-- Ну, а в которую ты сильнее влюблен? -- спросил он шепотом.
-- Ну-ну! Черт знает что болтаешь! -- отвечал
Помада, толкнув доктора локтем, и, подумав, прибавил: -- как их
полюбить-то?
-- Отчего же?
-- Да так. Перед этой, как перед грозным ангелом, стоишь, а та такая
чистая, что где ты ей человека найдешь. Как к ней с нашими-то грязными
руками прикоснуться.
Доктор задумался.
-- Вы это что о нас с Лизой распускаете, Юстин Феликсович? --
спрашивала на другой день Гловацкая входящего Помаду.
Это было вечером за чайным столом. Помада покраснел до ушей и уронил
свою студенческую фуражку. Все сидевшие за столом рассмеялись. А за столом
сидели: Лиза, Гловацкий, Вязмитинов (сделавшийся давно ежедневным гостем
Гловацких), доктор и сама Женни, глядевшая из-за самовара на сконфуженного
Помаду.
-- Оправься, -- скомандовал доктор. -- Не о чем ином идет речь, как о
твоей боязни пред Лизаветой Егоровной и Евгенией Петровной. Проболтался,
сердце мое, -- прости.
-- Да, да, Юстин Феликсович, чего ж это вы нас боитесь-то?
-- Я не говорил.
-- А так вы, доктор, и сочинять умеете!
-- Помада! и ты, честный гражданин Помада, не говорил? Трус ты, --
самообличения в тебе нет.
-- Чем же мы такие страшные? -- приставала Женни, развеселившаяся
сегодня более обыкновенного.
-- Чистотой! -- решительно ответил Помада.
-- Че-ем?
-- Чистотой.
Опять все засмеялись.
-- Так нас и любить нельзя? -- спросила Женни.
-- ``Страшно вас любить``, -- проговорил Помада, оправляясь и
воспоминая песенку, некогда слышанную им от цыганок в Харькове.
-- И отлично, Помада. Бойтесь нас, а то в самом деле долго ли до греха,
-- влюбитесь. Я ведь, говорят, недурна, а Женни красавица; вы же, по общему
отзыву, Сердечкин.
-- Кто это вам врет, Лизавета Егоровна? -- ожесточенно и в то же время
сильно обиженно крикнул Помада.
-- А-а! разве можно так говорить с девушками?
-- Подлость какая! -- воскликнул Помада опять таким оскорбленным
голосом, что доктор счел нужным скорее переменить разговор и спросил:
-- А в самом деле, что же это, однако, с вашими глазами, Лизавета
Егоровна?
-- Да болят.
-- Так это не с холоду только?
-- Нет, давно болят.
-- Ну, вы смотрите: это не шутка. Шутя этак, можно и ослепнуть.
-- Я очень много читаю и не могу не читать. Это у меня какой-то запой.
Что же мне делать?
-- Я вам буду читать, -- чистым и радостным голосом вдруг вызвался
Помада.
И так счастливо, так преданно и так честно глядел Помада на Лизу,
высказав свою просьбу заслонить ее больные глаза своими, что никто не
улыбнулся. Все только случайно взглянули на него, совсем с хорошими
чувствами, и лишь одна Лиза вовсе на него не взглянула, а небрежно
проронила:
-- Хоро