о, мой котенок? -- спросил совсем расцветший старик.
-- Я очень виновата перед вами, папа.
-- Да, кажется, -- отвечал старик, смаргивая нервную слезу и
притворяясь, что ему попал в глаза дым.
-- Но я не могла поступить иначе, -- заметила Лиза.
-- Ну, Бог с тобой, если не могла.
Лиза опять обезоружилась.
-- Но все-таки я виновата, -- простите меня. Бахарев нагнул дочь к себе
и поцеловал ее.
-- Тетя пишет, что вы не будете меня принуждать... Позвольте мне жить
зиму в деревне.
-- Да живи, живи! Я тебе нарочно Марину привез, и книги тебе твои
привез. Живи, Бог с тобой, если тебе нравится.
Лиза снова расцеловала отца, и семья с гостями разошлась по своим
комнатам. Бахарев пошел с Гловацким в его кабинет, а Лиза пошла к Женни.
Скоро все улеглось и заснуло. Легко было всем засыпать, глядя вслед
беспокоившей их огромной туче, из которой вышел такой маленький гром. Только
один старик Бахарев часто вздыхал и ворочался, лежа на мягком диване в
кабинете Гловацкого. Наконец, далеко за полночь, тоска его одолела: он
встал, отыскал впотьмах свою трубку с черешневым чубуком, раскурил ее и,
тяжело вздохнув старою грудью, в одном белье присел в ногах у Гловацкого.
-- Что ты не спишь? -- спросил его пробудившийся Петр Лукич.
-- Не спится, Петруха, -- растерянно отвечал старик.
-- Перестань думать-то.
-- Не могу, брат. Жаль мне ее, а никак ничего не пойму.
-- Оставь времени делать свое дело.
-- Да что оставлять, когда ничего не пойму! Вижу, что не права она, а
жаль. И что это такое? что это такое в ней?
-- Нрав, брат, такой! стремления...
-- Да какие же стремления?
-- То-то: век, идеи, -- все это...
-- Да что это за идеи-то, ты мне разъясни?
-- Пытливость разума, ну, беспокойство... пройдет все.
Бахарев затянулся, осветил комнату разгоревшимся табаком, потом,
спустив трубку с колен, лениво, но с особенным тщанием и ловкостью осадил
большим пальцем правой ноги поднявшийся из нее пепел и, тяжело вздохнув,
побрел неслышными шагами на диван.
-- Я, Лизок, оставил Николаю Степановичу деньжонок. Если тебе книги
какие понадобятся, он тебе выпишет, -- говорил Бахарев, прощаясь на другой
день с дочерью.
-- Очень благодарю вас, папа.
-- Да. Я заеду в Мерево, обряжу тебе залу и мой кабинет, а ты тут
погости дня два-три, пока дом отойдет.
-- Хорошо-с.
-- Ну, будь здорова. А к нам побываешь? Побывай: я лошадей тебе
оставлю. Будь же здорова; Христос с тобою.
Бахарев перекрестил дочь и уехал, а Лиза осталась одна, самостоятельною
госпожою своих поступков.
"Глава двадцать четвертая. В ПУСТОМ ДОМЕ"
Вся наша знакомая уездная молодежь немного размышляла о положении Лизы,
но все были очень рады ее переселению в Мерево. Надеялись беспрестанно
видеть ее у Гловацких, рассчитывали вместе читать, гулять, спорить и вообще
разгонять, чем Бог пошлет, утомительное semper idem (Однообразие (лат.))
уездной жизни.
А дело вышло совсем иначе.
Лиза как уехала в Мерево, так там и засела. Правда, в два месяца она
навестила Гловацкую раза четыре, но и то, как говорится, приезжала словно
жару хватить. Приедет утречком, посидит, вытребует к себе Вязмитинова,
сообщит ему свои желания насчет книг и домой собирается.
-- Что это с тобой делается, Лиза? -- спрашивала ее
-- Я очень виновата перед вами, папа.
-- Да, кажется, -- отвечал старик, смаргивая нервную слезу и
притворяясь, что ему попал в глаза дым.
-- Но я не могла поступить иначе, -- заметила Лиза.
-- Ну, Бог с тобой, если не могла.
Лиза опять обезоружилась.
-- Но все-таки я виновата, -- простите меня. Бахарев нагнул дочь к себе
и поцеловал ее.
-- Тетя пишет, что вы не будете меня принуждать... Позвольте мне жить
зиму в деревне.
-- Да живи, живи! Я тебе нарочно Марину привез, и книги тебе твои
привез. Живи, Бог с тобой, если тебе нравится.
Лиза снова расцеловала отца, и семья с гостями разошлась по своим
комнатам. Бахарев пошел с Гловацким в его кабинет, а Лиза пошла к Женни.
Скоро все улеглось и заснуло. Легко было всем засыпать, глядя вслед
беспокоившей их огромной туче, из которой вышел такой маленький гром. Только
один старик Бахарев часто вздыхал и ворочался, лежа на мягком диване в
кабинете Гловацкого. Наконец, далеко за полночь, тоска его одолела: он
встал, отыскал впотьмах свою трубку с черешневым чубуком, раскурил ее и,
тяжело вздохнув старою грудью, в одном белье присел в ногах у Гловацкого.
-- Что ты не спишь? -- спросил его пробудившийся Петр Лукич.
-- Не спится, Петруха, -- растерянно отвечал старик.
-- Перестань думать-то.
-- Не могу, брат. Жаль мне ее, а никак ничего не пойму.
-- Оставь времени делать свое дело.
-- Да что оставлять, когда ничего не пойму! Вижу, что не права она, а
жаль. И что это такое? что это такое в ней?
-- Нрав, брат, такой! стремления...
-- Да какие же стремления?
-- То-то: век, идеи, -- все это...
-- Да что это за идеи-то, ты мне разъясни?
-- Пытливость разума, ну, беспокойство... пройдет все.
Бахарев затянулся, осветил комнату разгоревшимся табаком, потом,
спустив трубку с колен, лениво, но с особенным тщанием и ловкостью осадил
большим пальцем правой ноги поднявшийся из нее пепел и, тяжело вздохнув,
побрел неслышными шагами на диван.
-- Я, Лизок, оставил Николаю Степановичу деньжонок. Если тебе книги
какие понадобятся, он тебе выпишет, -- говорил Бахарев, прощаясь на другой
день с дочерью.
-- Очень благодарю вас, папа.
-- Да. Я заеду в Мерево, обряжу тебе залу и мой кабинет, а ты тут
погости дня два-три, пока дом отойдет.
-- Хорошо-с.
-- Ну, будь здорова. А к нам побываешь? Побывай: я лошадей тебе
оставлю. Будь же здорова; Христос с тобою.
Бахарев перекрестил дочь и уехал, а Лиза осталась одна, самостоятельною
госпожою своих поступков.
"Глава двадцать четвертая. В ПУСТОМ ДОМЕ"
Вся наша знакомая уездная молодежь немного размышляла о положении Лизы,
но все были очень рады ее переселению в Мерево. Надеялись беспрестанно
видеть ее у Гловацких, рассчитывали вместе читать, гулять, спорить и вообще
разгонять, чем Бог пошлет, утомительное semper idem (Однообразие (лат.))
уездной жизни.
А дело вышло совсем иначе.
Лиза как уехала в Мерево, так там и засела. Правда, в два месяца она
навестила Гловацкую раза четыре, но и то, как говорится, приезжала словно
жару хватить. Приедет утречком, посидит, вытребует к себе Вязмитинова,
сообщит ему свои желания насчет книг и домой собирается.
-- Что это с тобой делается, Лиза? -- спрашивала ее