л Лизе ни о чем разговаривать, да она и сама не расположена была
беседовать. В комнате поправили лампаду и оставили Лизу одну с своими думами
и усталостью. Доктор с Помадой остались в конторе, служившей преддверием к
конторщикову апартаменту.
Они посидели с полчаса в совершенном молчании, перелистывая от скуки
книги ``О приходе и расходе разного хлеба снопами и зерном``. Потом доктор
снял ногою сапоги, подошел к Лизиной двери и, послушав, как спит больная,
возвратился к столу.
-- Что? -- прошептал Помада.
-- Ничего, дышит спокойно и спит. Авось, ничего не будет худого, давай
ложиться спать, Помада. Ложись ты на лавке, а я здесь на столе прилягу, --
также шепотом проговорил доктор.
-- Нет, я не лягу.
-- Отчего?
-- Мне не хочется спать.
-- Ну, как знаешь, а я лягу.
И доктор, положив под голову несколько книг ``О приходе и расходе хлеба
снопами и зерном``, лег на стол и закрылся своим полушубком.
-- Что бы это такое значило? -- прошептал, наклоняясь к самому уху
доктора, Помада, тоже снявший свои сапоги и подкравшийся к Розанову
совершенно неслышными шагами, как кот из хрустальной лавки.
-- Что такое? -- спросил шепотом доктор, быстро откинув с себя
полушубок. Помада повторил свой вопрос.
-- А, шут этакой! Испугал совсем. Я думал, уж невесть что делается.
-- Ну да, я виноват. Я это так шел, чтоб не слышно. Ну, а как ты
думаешь, что бы это такое значило?
-- Я думаю, что ступай ты спать: успеем еще узнать. Что тут отгадывать
да путаться. Спи. Утро вечера мудренее.
"Глава двадцать первая. ГЛАВА, НЕКОТОРЫМ ОБРАЗОМ ТОПОГРАФИЧЕСКИ-ИСТОРИЧЕСКАЯ"
Говорят, что человеческое жилище всегда более или менее точно выражает
собою характер людей, которые в нем обитают. Едва ли нужно доказывать, что
до известной степени можно допустить справедливость этого замечания.
Наблюдательный и чуткий человек, осмотревшись в жилье людей, мало ему
знакомых или даже совсем незнакомых, по самым неуловимым мелочам в
обстановке, размещении и содержании этого жилья чувствует, что здесь
преобладает любовь или вражда, согласие или свара, радушие или скупость,
домовитость или расточительность.
Когда люди входили в дом Петра Лукича Гловацкого, они чувствовали, что
здесь живет совет да любовь, а когда эти люди знакомились с самими
хозяевами, то уже они не только чувствовали витающее здесь согласие, но как
бы созерцали олицетворение этого совета и любви в старике и его жене. Теперь
люди чувствовали то же самое, видя Петра Лукича с его дочерью. Женни,
украшавшая собою тихую, предзакатную вечерю старика, умела всех приобщить к
своему чистому празднеству, ввести в свою безмятежную сферу.
До приезда Женни старик жил, по собственному его выражению, отбившимся
от стада зубром: у него было чисто, тепло и приютно, но только со смерти
жены у него было везде тихо и пусто. Тишина этого домика не зналась с
скукою, но и не знала оживления, которое снова внесла в него с собою Женни.
С приездом Женни здесь все пошло жить. Ожил и помолодел сам старик,
сильнее зацвел старый жасмин, обрезанный и подвязанный молодыми ручками;
повеселела кухарка Пелагея, имевшая теперь возможность совещаться о соленьях
и вареньях, и повеселели самые стены комнаты, заслышав легкие шаги
грациозной Женни и ее тихий симпатичный голосок, которым
беседовать. В комнате поправили лампаду и оставили Лизу одну с своими думами
и усталостью. Доктор с Помадой остались в конторе, служившей преддверием к
конторщикову апартаменту.
Они посидели с полчаса в совершенном молчании, перелистывая от скуки
книги ``О приходе и расходе разного хлеба снопами и зерном``. Потом доктор
снял ногою сапоги, подошел к Лизиной двери и, послушав, как спит больная,
возвратился к столу.
-- Что? -- прошептал Помада.
-- Ничего, дышит спокойно и спит. Авось, ничего не будет худого, давай
ложиться спать, Помада. Ложись ты на лавке, а я здесь на столе прилягу, --
также шепотом проговорил доктор.
-- Нет, я не лягу.
-- Отчего?
-- Мне не хочется спать.
-- Ну, как знаешь, а я лягу.
И доктор, положив под голову несколько книг ``О приходе и расходе хлеба
снопами и зерном``, лег на стол и закрылся своим полушубком.
-- Что бы это такое значило? -- прошептал, наклоняясь к самому уху
доктора, Помада, тоже снявший свои сапоги и подкравшийся к Розанову
совершенно неслышными шагами, как кот из хрустальной лавки.
-- Что такое? -- спросил шепотом доктор, быстро откинув с себя
полушубок. Помада повторил свой вопрос.
-- А, шут этакой! Испугал совсем. Я думал, уж невесть что делается.
-- Ну да, я виноват. Я это так шел, чтоб не слышно. Ну, а как ты
думаешь, что бы это такое значило?
-- Я думаю, что ступай ты спать: успеем еще узнать. Что тут отгадывать
да путаться. Спи. Утро вечера мудренее.
"Глава двадцать первая. ГЛАВА, НЕКОТОРЫМ ОБРАЗОМ ТОПОГРАФИЧЕСКИ-ИСТОРИЧЕСКАЯ"
Говорят, что человеческое жилище всегда более или менее точно выражает
собою характер людей, которые в нем обитают. Едва ли нужно доказывать, что
до известной степени можно допустить справедливость этого замечания.
Наблюдательный и чуткий человек, осмотревшись в жилье людей, мало ему
знакомых или даже совсем незнакомых, по самым неуловимым мелочам в
обстановке, размещении и содержании этого жилья чувствует, что здесь
преобладает любовь или вражда, согласие или свара, радушие или скупость,
домовитость или расточительность.
Когда люди входили в дом Петра Лукича Гловацкого, они чувствовали, что
здесь живет совет да любовь, а когда эти люди знакомились с самими
хозяевами, то уже они не только чувствовали витающее здесь согласие, но как
бы созерцали олицетворение этого совета и любви в старике и его жене. Теперь
люди чувствовали то же самое, видя Петра Лукича с его дочерью. Женни,
украшавшая собою тихую, предзакатную вечерю старика, умела всех приобщить к
своему чистому празднеству, ввести в свою безмятежную сферу.
До приезда Женни старик жил, по собственному его выражению, отбившимся
от стада зубром: у него было чисто, тепло и приютно, но только со смерти
жены у него было везде тихо и пусто. Тишина этого домика не зналась с
скукою, но и не знала оживления, которое снова внесла в него с собою Женни.
С приездом Женни здесь все пошло жить. Ожил и помолодел сам старик,
сильнее зацвел старый жасмин, обрезанный и подвязанный молодыми ручками;
повеселела кухарка Пелагея, имевшая теперь возможность совещаться о соленьях
и вареньях, и повеселели самые стены комнаты, заслышав легкие шаги
грациозной Женни и ее тихий симпатичный голосок, которым