я!`` -- подумал Помада, направляясь со
свечкою к гостиной двери.
Здесь свечечка оказывалась еще бессильнее при темных обоях комнаты.
Только один неуклюжий, запыленный чехол, окутывавший огромную люстру с
хрустальными подвесками, невозможно выделялся из густого мрака, и из одной
щелки этого чехла на Помаду смотрел крошечный огненный глазок. Точно
Кикимора подслушала Помадины думы и затеяла пошутить с ним: ``Вот, мол, где
я сижу-то: у меня здесь отлично, в этом пыльном шалашике``.
Помада посмотрел на блестевшую хрусталинку люстры и, возвращаясь в
залу, встретился с птичницей, которая звала его к Лизавете Егоровне. Лиза
была в отцовском кабинете. Она сидела перед печкою, в которой ярко пылала
ржаная солома. В этой комнате было так же холодно, как и в гостиной и в
зале, но все-таки здесь было много уютнее и на вид как-то теплее. Здесь
менее был нарушен живой вид покоя: по стенам со всех сторон стояли довольно
старые, но весьма мягкие турецкие диваны, обтянутые шерстяной полосатой
материей, старинный резной шкаф с большою гипсовою лошадью наверху и
массивный письменный стол с резными башенками. Кроме того, здесь было
несколько мягких табуретов, из которых на одном теперь сидела и грелась
Лиза.
В комнате не было ни чемодана, ни дорожного сака и вообще ничего
такого, что свидетельствовало бы о прибытии человека за сорок верст по
русским дорогам. В одном углу на оттоманке валялась городская лисья шуба,
крытая черным атласом, ватный капор и большой ковровый платок; да тут же на
полу стояли черные бархатные сапожки, а больше ничего.
-- Здравствуйте! -- весело, но сильно взволнованным и дрожащим голосом
сказала Лиза, протягивая Помаде свою ручку. Помада торопливо схватил эту
ручку, пожал ее и взглянул на Лизу сияющим взором, но не сказал ни одного
слова в ответ на ее приветствие.
-- Что, вы удивлены, поражены, напуганы? -- тем же взволнованным
голосом и с тою же напряженно-веселою улыбкою спросила Лиза. Помада
кашлянул, пожался и отвечал:
-- Точно, удивлен, Лизавета Егоровна. Как это вы?
-- Как приехала? А вот села и приехала.
Помада взял табурет, сел к печи и, закрыв ладонью рот, опять кашлянул.
-- Здесь совсем холодно, -- заметил он.
-- Да, холодно, дом застыл, не топлен с осени.
-- Вам здесь нельзя оставаться.
-- Ну, об этом будем рассуждать после, а теперь я за вами послала,
чтобы вы как-нибудь достали мне хоть рюмку теплого вина, горячего чаю, хоть
чего-нибудь, чего-нибудь. Я иззябла, совсем иззябла, я больна, я замерзала в
поле... и даже обморозилась... Я вам хотела написать об этом, да... да не
могла... руки вот насилу оттерли снегом... да и ни бумаги, ничего нет... а
люди все переврут...
По мере того как Лиза высказывала свое положение, искусственная
веселость все исчезала с ее лица, голос ее становился все прерывистее, щеки
подергивало, и видно было, что она насилу удерживает слезы, выжимаемые у нее
болезнью и крайним раздражением.
К концу этой короткой речи все лицо Лизы выражало одно живое страдание,
и, взглянув в глаза этому страданию, Помада, не говоря ни слова, выскочил и
побежал в свою конуру, едва ли не так шибко, как он бежал навстречу
институткам.
Через полчаса в комнату Лизы вошли доктор и Помада, обремененный
бутылками с уксусом, спиртом, красным вином
свечкою к гостиной двери.
Здесь свечечка оказывалась еще бессильнее при темных обоях комнаты.
Только один неуклюжий, запыленный чехол, окутывавший огромную люстру с
хрустальными подвесками, невозможно выделялся из густого мрака, и из одной
щелки этого чехла на Помаду смотрел крошечный огненный глазок. Точно
Кикимора подслушала Помадины думы и затеяла пошутить с ним: ``Вот, мол, где
я сижу-то: у меня здесь отлично, в этом пыльном шалашике``.
Помада посмотрел на блестевшую хрусталинку люстры и, возвращаясь в
залу, встретился с птичницей, которая звала его к Лизавете Егоровне. Лиза
была в отцовском кабинете. Она сидела перед печкою, в которой ярко пылала
ржаная солома. В этой комнате было так же холодно, как и в гостиной и в
зале, но все-таки здесь было много уютнее и на вид как-то теплее. Здесь
менее был нарушен живой вид покоя: по стенам со всех сторон стояли довольно
старые, но весьма мягкие турецкие диваны, обтянутые шерстяной полосатой
материей, старинный резной шкаф с большою гипсовою лошадью наверху и
массивный письменный стол с резными башенками. Кроме того, здесь было
несколько мягких табуретов, из которых на одном теперь сидела и грелась
Лиза.
В комнате не было ни чемодана, ни дорожного сака и вообще ничего
такого, что свидетельствовало бы о прибытии человека за сорок верст по
русским дорогам. В одном углу на оттоманке валялась городская лисья шуба,
крытая черным атласом, ватный капор и большой ковровый платок; да тут же на
полу стояли черные бархатные сапожки, а больше ничего.
-- Здравствуйте! -- весело, но сильно взволнованным и дрожащим голосом
сказала Лиза, протягивая Помаде свою ручку. Помада торопливо схватил эту
ручку, пожал ее и взглянул на Лизу сияющим взором, но не сказал ни одного
слова в ответ на ее приветствие.
-- Что, вы удивлены, поражены, напуганы? -- тем же взволнованным
голосом и с тою же напряженно-веселою улыбкою спросила Лиза. Помада
кашлянул, пожался и отвечал:
-- Точно, удивлен, Лизавета Егоровна. Как это вы?
-- Как приехала? А вот села и приехала.
Помада взял табурет, сел к печи и, закрыв ладонью рот, опять кашлянул.
-- Здесь совсем холодно, -- заметил он.
-- Да, холодно, дом застыл, не топлен с осени.
-- Вам здесь нельзя оставаться.
-- Ну, об этом будем рассуждать после, а теперь я за вами послала,
чтобы вы как-нибудь достали мне хоть рюмку теплого вина, горячего чаю, хоть
чего-нибудь, чего-нибудь. Я иззябла, совсем иззябла, я больна, я замерзала в
поле... и даже обморозилась... Я вам хотела написать об этом, да... да не
могла... руки вот насилу оттерли снегом... да и ни бумаги, ничего нет... а
люди все переврут...
По мере того как Лиза высказывала свое положение, искусственная
веселость все исчезала с ее лица, голос ее становился все прерывистее, щеки
подергивало, и видно было, что она насилу удерживает слезы, выжимаемые у нее
болезнью и крайним раздражением.
К концу этой короткой речи все лицо Лизы выражало одно живое страдание,
и, взглянув в глаза этому страданию, Помада, не говоря ни слова, выскочил и
побежал в свою конуру, едва ли не так шибко, как он бежал навстречу
институткам.
Через полчаса в комнату Лизы вошли доктор и Помада, обремененный
бутылками с уксусом, спиртом, красным вином