и несколькими сверточками в
бумаге. Лиза смотрела на огонь и ничего не слыхала. Она была очень слаба и
расстроена.
-- Лизавета Егоровна! -- весело воскликнул доктор, протягивая ей свою
руку.
-- А, доктор! Вот встреча-то? -- проговорила несколько удивленная его
появлением Лиза. -- И как кстати! Я совсем разнемоглась.
-- Прозябли, я думаю, просто.
-- Какое там прозябла? Я замерзла, совсем замерзала. Мне оттирали руки
и ноги. На меня уж даже спячка находила.
-- Где ж это вы?
-- Дорогой, -- сбился мужик.
Доктор посмотрел ей пристально в глаза и сказал:
-- Дайте-ка руку. А что у вас с глазами? болят они у вас?
-- Да, это уж давно.
-- Или вы плакали?
-- И это немножко было, -- ответила, слегка улыбнувшись, Лиза.
-- Ну, ты, Помада, грей вино, да хлопочи о помещении для Лизаветы
Егоровны. Вам теперь прежде всего нужно тепло да покой, а там увидим, что
будет. Только здесь, в нетопленном доме, вам ночевать нельзя.
-- Нет, я здесь останусь. Я напьюсь чаю, вина выпью, оденусь шубой и
велю всю ночь топить -- ничего и здесь. Эта комната скоро согреется.
-- Ну нет, Лизавета Егоровна, это уж, извините меня, причуды. Комната
станет отходить, сделается такой угар, что и головы не вынесете.
Лиза вздохнула и сказала:
-- Что ж! может быть, и лучше будет.
-- Что это, головы-то не вынесть? Ну, об этом еще подумаем завтра.
Зачем голове даром пропадать? А теперь... куда бы поместить Лизавету
Егоровну! Помада! ты здесь весь двор знаешь?
-- К конторщику, у него две комнаты.
-- Не хочу, не хочу! -- замахав рукою, возразила на это предложение
Лизавета Егоровна.
-- Отчего же? -- резонировал доктор.
-- Я не могу никого видеть сегодня.
-- А другие помещения, кроме птичной избы, все пустые и холодные, --
заметил Помада.
-- А птичная-то изба теплая, хорошая?
-- Грязная, загаженная и никуда не годится.
-- Пойдем-ка осмотрим.
Доктор и Помада вышли, а Лиза, оставшись одна в
пустом доме, снова утупила в огонь глаза и погрузилась в
странное, столбняковое состояние.
-- Батюшка мой, -- говорил доктор, взойдя в жилище конторщика, который
уже восстал от сна и ожидал разгадки странного появления барышни, --
сделайте-ка вы милость, заложите поскорее лошадку да слетайте в город за
дочкою Петра Лукича. Я вот ей пару строчек у вас черкну. Да выходите-то,
батюшка, сейчас: нам нужно у вас барышню поместить. Вы ведь не осердитесь?
-- Помилуйте, я с моим удовольствием. Я даже сам рассуждал это
предложение сделать Лизавете Егоровне. Я хоть где-нибудь могу, а их дело
нежное.
-- То-то, так никак нельзя.
-- Как возможно? Там одно слово -- стыдь.
-- Да. Ну-с, шубку-то, шубку-то, да и выйдите, побудьте где-нибудь,
пока лошадь заложат. А лампадочку-то перед иконами поправьте: это очень
хорошо.
-- Все сею минутою-с.
-- Ну и прекрасно, и птичницу сюда на минутку пошлите, а мы сейчас
переведем Лизавету Егоровну. Только чтоб она вас здесь не застала: она ведь,
знаете, такая... деликатная, -- рассказывал доктор, уже сходя с конторского
крылечка.
Доктор урезонил Лизавету Егоровну: ее привели в теплую комнатку
конторщика, напоили горячим чаем с вином, птичница вытерла ее спиртом и
уложила на конторщикову постель, покрытую чистою простынею. Доктор не
позволя
бумаге. Лиза смотрела на огонь и ничего не слыхала. Она была очень слаба и
расстроена.
-- Лизавета Егоровна! -- весело воскликнул доктор, протягивая ей свою
руку.
-- А, доктор! Вот встреча-то? -- проговорила несколько удивленная его
появлением Лиза. -- И как кстати! Я совсем разнемоглась.
-- Прозябли, я думаю, просто.
-- Какое там прозябла? Я замерзла, совсем замерзала. Мне оттирали руки
и ноги. На меня уж даже спячка находила.
-- Где ж это вы?
-- Дорогой, -- сбился мужик.
Доктор посмотрел ей пристально в глаза и сказал:
-- Дайте-ка руку. А что у вас с глазами? болят они у вас?
-- Да, это уж давно.
-- Или вы плакали?
-- И это немножко было, -- ответила, слегка улыбнувшись, Лиза.
-- Ну, ты, Помада, грей вино, да хлопочи о помещении для Лизаветы
Егоровны. Вам теперь прежде всего нужно тепло да покой, а там увидим, что
будет. Только здесь, в нетопленном доме, вам ночевать нельзя.
-- Нет, я здесь останусь. Я напьюсь чаю, вина выпью, оденусь шубой и
велю всю ночь топить -- ничего и здесь. Эта комната скоро согреется.
-- Ну нет, Лизавета Егоровна, это уж, извините меня, причуды. Комната
станет отходить, сделается такой угар, что и головы не вынесете.
Лиза вздохнула и сказала:
-- Что ж! может быть, и лучше будет.
-- Что это, головы-то не вынесть? Ну, об этом еще подумаем завтра.
Зачем голове даром пропадать? А теперь... куда бы поместить Лизавету
Егоровну! Помада! ты здесь весь двор знаешь?
-- К конторщику, у него две комнаты.
-- Не хочу, не хочу! -- замахав рукою, возразила на это предложение
Лизавета Егоровна.
-- Отчего же? -- резонировал доктор.
-- Я не могу никого видеть сегодня.
-- А другие помещения, кроме птичной избы, все пустые и холодные, --
заметил Помада.
-- А птичная-то изба теплая, хорошая?
-- Грязная, загаженная и никуда не годится.
-- Пойдем-ка осмотрим.
Доктор и Помада вышли, а Лиза, оставшись одна в
пустом доме, снова утупила в огонь глаза и погрузилась в
странное, столбняковое состояние.
-- Батюшка мой, -- говорил доктор, взойдя в жилище конторщика, который
уже восстал от сна и ожидал разгадки странного появления барышни, --
сделайте-ка вы милость, заложите поскорее лошадку да слетайте в город за
дочкою Петра Лукича. Я вот ей пару строчек у вас черкну. Да выходите-то,
батюшка, сейчас: нам нужно у вас барышню поместить. Вы ведь не осердитесь?
-- Помилуйте, я с моим удовольствием. Я даже сам рассуждал это
предложение сделать Лизавете Егоровне. Я хоть где-нибудь могу, а их дело
нежное.
-- То-то, так никак нельзя.
-- Как возможно? Там одно слово -- стыдь.
-- Да. Ну-с, шубку-то, шубку-то, да и выйдите, побудьте где-нибудь,
пока лошадь заложат. А лампадочку-то перед иконами поправьте: это очень
хорошо.
-- Все сею минутою-с.
-- Ну и прекрасно, и птичницу сюда на минутку пошлите, а мы сейчас
переведем Лизавету Егоровну. Только чтоб она вас здесь не застала: она ведь,
знаете, такая... деликатная, -- рассказывал доктор, уже сходя с конторского
крылечка.
Доктор урезонил Лизавету Егоровну: ее привели в теплую комнатку
конторщика, напоили горячим чаем с вином, птичница вытерла ее спиртом и
уложила на конторщикову постель, покрытую чистою простынею. Доктор не
позволя