делать; хочешь в острог тебя посадить -- посадит,
хочешь, плетюганами отшлепать или так в полицы розгами отодрать, -- тоже
сичас он тебя отдерет. Два слова городничему повелит или записочку напишет,
а ты ее, эту записочку, только представишь, -- сичас тебя в самом лучшем
виде отделают. Вот какого себе человека имеем!
-- Вот пес-то! -- щуря глаза, замечал проезжий мужик.
-- Да, брат, повадки у него никому: первое дело, капитал, а второе --
рука у него.
-- Н-да, -- вытягивал проезжий.
-- Н-да! -- произносил в другой тон мещанин.
-- Ишь, хоромы своротил какие! -- кричал мужик, едучи на санях, другому
мужику, стоявшему на коленях в других санях.
-- Страсть, братец ты мой!
-- А вить что? -- наш брат мужик.
-- Дыть Господь одарил, -- вздыхая, отвечал задний мужик.
-- Известно: очень уж, говорят, он много на церквы жертвует.
-- Только уж обмеру у него на ссыпки очень тоже много, -- замечал
задний мужик.
-- Обмеру, точно, много, -- задумчиво отвечал передний.
У часовенки, на площади, мужики крестились, развязывали мошонки,
опускали по грошу в кружку и выезжали за острог, либо размышляя о Никоне
Родионовиче, либо распевая с кокоревской водки: ``Ты заной, эх, ты заной,
ретивое``.
Затем, разве для полноты описания, следует упомянуть о том, что город
имеет пять каменных приходских церквей и собор. Собор славился хором певчих,
содержимых от щедрот Никона Родионовича, да пятипудовым колоколом, каждый
праздник громко, верст на десять кругом, кричавшим своим железным языком о
рачительстве того же Никона Родионовича к благолепию дома Божия.
Все уездные любители церковного пения обыкновенно сходились в собор к
ранней обедне, ибо Никон Родионович всегда приходили помолиться за ранней, и
тут пели певчие. Поздней обедни Никон Родионович не любили и ядовито
замечали, что к поздней обедни только ходят приказничихи хвастаться, у кого
новые башмаки есть.
Да еще была в городе больница, в которой несчастный Розанов бился с
непреодолимыми препятствиями создать из нее что-нибудь похожее на лечебное
заведение. Сначала он, по неопытности, все лез с представлениями к
начальству, потом взывал к просвещенному вниманию благородного дворянства, а
наконец, скрепя сердце и смирив дух гордыни, отнесся к толстому карману
Никона Родионовича. Никон Родионович пожертвовал два десятка верблюжьих
халатов и фонарь к подъезду, да на том и стали. Потребляемых вещей
Масленников жертвовать не любил: у него было сильно развито стремление к
монументальности, он стремился к некоторому, так сказать, даже бессмертию:
хотел жить в будущем. Хоть не в далеком, да в будущем, хоть пока халаты
износятся и сопреет стена, к которой привинтили безобразный фонарь с
скрипучим флюгером, увеличивавшим своим скрипом предсмертную тоску
замариваемых в докторово отсутствие больных.
Был еще за городом гусарский выездной манеж, состроенный из осиновых
вершинок и оплетенный соломенными притугами, но это было временное здание.
Хотя губернский архитектор, случайно видевший счеты, во что обошелся этот
манеж правительству, и утверждал, что здание это весьма замечательно в
истории военных построек, но это нимало не касается нашего романа и притом с
подробностью обработано уездным учителем Зарницыным в одной из его
обличительных заметок, напечатанных
хочешь, плетюганами отшлепать или так в полицы розгами отодрать, -- тоже
сичас он тебя отдерет. Два слова городничему повелит или записочку напишет,
а ты ее, эту записочку, только представишь, -- сичас тебя в самом лучшем
виде отделают. Вот какого себе человека имеем!
-- Вот пес-то! -- щуря глаза, замечал проезжий мужик.
-- Да, брат, повадки у него никому: первое дело, капитал, а второе --
рука у него.
-- Н-да, -- вытягивал проезжий.
-- Н-да! -- произносил в другой тон мещанин.
-- Ишь, хоромы своротил какие! -- кричал мужик, едучи на санях, другому
мужику, стоявшему на коленях в других санях.
-- Страсть, братец ты мой!
-- А вить что? -- наш брат мужик.
-- Дыть Господь одарил, -- вздыхая, отвечал задний мужик.
-- Известно: очень уж, говорят, он много на церквы жертвует.
-- Только уж обмеру у него на ссыпки очень тоже много, -- замечал
задний мужик.
-- Обмеру, точно, много, -- задумчиво отвечал передний.
У часовенки, на площади, мужики крестились, развязывали мошонки,
опускали по грошу в кружку и выезжали за острог, либо размышляя о Никоне
Родионовиче, либо распевая с кокоревской водки: ``Ты заной, эх, ты заной,
ретивое``.
Затем, разве для полноты описания, следует упомянуть о том, что город
имеет пять каменных приходских церквей и собор. Собор славился хором певчих,
содержимых от щедрот Никона Родионовича, да пятипудовым колоколом, каждый
праздник громко, верст на десять кругом, кричавшим своим железным языком о
рачительстве того же Никона Родионовича к благолепию дома Божия.
Все уездные любители церковного пения обыкновенно сходились в собор к
ранней обедне, ибо Никон Родионович всегда приходили помолиться за ранней, и
тут пели певчие. Поздней обедни Никон Родионович не любили и ядовито
замечали, что к поздней обедни только ходят приказничихи хвастаться, у кого
новые башмаки есть.
Да еще была в городе больница, в которой несчастный Розанов бился с
непреодолимыми препятствиями создать из нее что-нибудь похожее на лечебное
заведение. Сначала он, по неопытности, все лез с представлениями к
начальству, потом взывал к просвещенному вниманию благородного дворянства, а
наконец, скрепя сердце и смирив дух гордыни, отнесся к толстому карману
Никона Родионовича. Никон Родионович пожертвовал два десятка верблюжьих
халатов и фонарь к подъезду, да на том и стали. Потребляемых вещей
Масленников жертвовать не любил: у него было сильно развито стремление к
монументальности, он стремился к некоторому, так сказать, даже бессмертию:
хотел жить в будущем. Хоть не в далеком, да в будущем, хоть пока халаты
износятся и сопреет стена, к которой привинтили безобразный фонарь с
скрипучим флюгером, увеличивавшим своим скрипом предсмертную тоску
замариваемых в докторово отсутствие больных.
Был еще за городом гусарский выездной манеж, состроенный из осиновых
вершинок и оплетенный соломенными притугами, но это было временное здание.
Хотя губернский архитектор, случайно видевший счеты, во что обошелся этот
манеж правительству, и утверждал, что здание это весьма замечательно в
истории военных построек, но это нимало не касается нашего романа и притом с
подробностью обработано уездным учителем Зарницыным в одной из его
обличительных заметок, напечатанных