позыв к
рвоте, зажав платком нос, опять приподнял от лица раненого угол свитки.
Глазам Кули представилась черная африканская голова с кучерявою шерстью
вместо волос. Негр лежал, широко раскрыв остолбеневшие глаза. Он тяжело
дышал ускоренным смрадным дыханием и шевелил пурпурным языком между
запекшимися губами.
Куля оглянулся, взял ковш, висевший на деревянном ведре, зачерпнул воды
и полил несколько капель в распаленные уста негра. Больной проглотил и на
несколько мгновений стал дышать тише. Куля подошел к другому страдальцу.
Этот лежал с открытою головою и, казалось, не дышал вовсе. Куля поднял со
лба больного волосы, упавшие на его лицо, и приложил свою руку к его голове.
Голова была тепла. Куля нагнулся к лицу больного, взглянул на него и в ужасе
вскрикнул:
-- Боже мой! Помада!
Повстанец открыл глаза, повел ими вокруг и, остановив на Куле, хотел
приподняться, но тотчас же застонал и снова упал на дерюжное изголовье.
-- Это вы, Помада? -- повторил по-русски Куля.
Больной посмотрел долгим пристальным взглядом на Кулю и вместо ответа
тихим равнодушным голосом произнес:
-- Райнер!
Кто-то забарабанил пальцами по стеклу и крикнул:
-- Пан Куля!
-- Иду, -- отозвался Райнер и, сжав полумертвую руку Помады, засунул
лучину в светец и торопливо выскочил из хаты.
"Глава двадцатая. ЧТО ПРЕДСКАЗЫВАЛИ СТАРЫЙ ЗУБР, ФИЛИН И СОБАКА"
Не густыми мягкими хлопьями, а реденькими ледянистыми звездочками уже
третий час падал снег, и завывала буря, шумя величинами качавшихся дерев и
приподнимая огромные клоки сена со стогов, около которых расположился
ночлегом лагерь встреченных нами инсургентов. Скверная была ночь, способная
не одного человека заставить вспомнить о теплом угле за жарко истопленною
домашнею печью.
Измученные лошади не пользовались отпущенными им седельными подпругами.
Редкая, как бы нехотя, дернет клочок сена из стога, к которому их поставили,
лениво повернет два-три раза челюстями и с непроглоченным сеном во рту
начинает дрожать и жаться к опустившей голову и также дрожащей соседке. Люди
проводят ночь не веселее своих коней. Укутавшись в свиты и раскатанные из
ремней попоны, они жмутся и дрожат под стогом, не выпуская намотанных на
локти чембуров, потому что лошадей привязать у стогов не к чему, а по опушке
поляны разбиваться опасно. Холод проникает всюду и заставляет дрожать
усталую партию, которая вдобавок, ожидая посланных за пищею квартирьеров,
улеглась не евши и, боясь преследования, не смеет развести большого огня, у
которого можно бы согреться и обсушиться. Сон, которым забылись некоторые из
людей этого отряда, скорее похож на окоченение, чем на сон, способный
обновить истощенные силы. По опушке поляны в нескольких местах, также
коченея и корчась, трясутся оставленные сигнальщики; около стога, служащего
центральным местом расположения отряда, тихо бродят четверо часовых, уткнув
подбородки в поднятые воротники своих свит и придерживая локтями
обледеневшие карабины. В одном месте, подрывшись под стенку стога, два
человека, стуча зуб о зуб, изредка шепотом обмениваются друг с другом
отрывочными фразами.
-- Хоть бы сухарь, -- говорит один из них, молоденький мальчик с едва
пробивающимся пушком на губах.
-- Жди, Стась, жди, -- отвечает другой, более мужественный голос, и
опять оба молчат.
рвоте, зажав платком нос, опять приподнял от лица раненого угол свитки.
Глазам Кули представилась черная африканская голова с кучерявою шерстью
вместо волос. Негр лежал, широко раскрыв остолбеневшие глаза. Он тяжело
дышал ускоренным смрадным дыханием и шевелил пурпурным языком между
запекшимися губами.
Куля оглянулся, взял ковш, висевший на деревянном ведре, зачерпнул воды
и полил несколько капель в распаленные уста негра. Больной проглотил и на
несколько мгновений стал дышать тише. Куля подошел к другому страдальцу.
Этот лежал с открытою головою и, казалось, не дышал вовсе. Куля поднял со
лба больного волосы, упавшие на его лицо, и приложил свою руку к его голове.
Голова была тепла. Куля нагнулся к лицу больного, взглянул на него и в ужасе
вскрикнул:
-- Боже мой! Помада!
Повстанец открыл глаза, повел ими вокруг и, остановив на Куле, хотел
приподняться, но тотчас же застонал и снова упал на дерюжное изголовье.
-- Это вы, Помада? -- повторил по-русски Куля.
Больной посмотрел долгим пристальным взглядом на Кулю и вместо ответа
тихим равнодушным голосом произнес:
-- Райнер!
Кто-то забарабанил пальцами по стеклу и крикнул:
-- Пан Куля!
-- Иду, -- отозвался Райнер и, сжав полумертвую руку Помады, засунул
лучину в светец и торопливо выскочил из хаты.
"Глава двадцатая. ЧТО ПРЕДСКАЗЫВАЛИ СТАРЫЙ ЗУБР, ФИЛИН И СОБАКА"
Не густыми мягкими хлопьями, а реденькими ледянистыми звездочками уже
третий час падал снег, и завывала буря, шумя величинами качавшихся дерев и
приподнимая огромные клоки сена со стогов, около которых расположился
ночлегом лагерь встреченных нами инсургентов. Скверная была ночь, способная
не одного человека заставить вспомнить о теплом угле за жарко истопленною
домашнею печью.
Измученные лошади не пользовались отпущенными им седельными подпругами.
Редкая, как бы нехотя, дернет клочок сена из стога, к которому их поставили,
лениво повернет два-три раза челюстями и с непроглоченным сеном во рту
начинает дрожать и жаться к опустившей голову и также дрожащей соседке. Люди
проводят ночь не веселее своих коней. Укутавшись в свиты и раскатанные из
ремней попоны, они жмутся и дрожат под стогом, не выпуская намотанных на
локти чембуров, потому что лошадей привязать у стогов не к чему, а по опушке
поляны разбиваться опасно. Холод проникает всюду и заставляет дрожать
усталую партию, которая вдобавок, ожидая посланных за пищею квартирьеров,
улеглась не евши и, боясь преследования, не смеет развести большого огня, у
которого можно бы согреться и обсушиться. Сон, которым забылись некоторые из
людей этого отряда, скорее похож на окоченение, чем на сон, способный
обновить истощенные силы. По опушке поляны в нескольких местах, также
коченея и корчась, трясутся оставленные сигнальщики; около стога, служащего
центральным местом расположения отряда, тихо бродят четверо часовых, уткнув
подбородки в поднятые воротники своих свит и придерживая локтями
обледеневшие карабины. В одном месте, подрывшись под стенку стога, два
человека, стуча зуб о зуб, изредка шепотом обмениваются друг с другом
отрывочными фразами.
-- Хоть бы сухарь, -- говорит один из них, молоденький мальчик с едва
пробивающимся пушком на губах.
-- Жди, Стась, жди, -- отвечает другой, более мужественный голос, и
опять оба молчат.