е.
-- Как вы себя чувствуете, Помада? -- спросил он с участием.
Больной тяжело вздохнул и не ответил ни слова. Райнер посидел молча и
спросил:
-- Не надо ли вас перевязать?
-- Не надо, -- тихо процедил сквозь зубы Помада и попробовал
приподняться на локоть, но тотчас же закусил губы и остался в прежнем
положении. -- Не могу, -- сказал он и через две минуты с усилием добавил: --
вот где мы встретились с вами, Райнер! Ну, я при вас умру.
-- Постойте, мы возьмем вас.
-- Нет, тут вот она (Помада потрогал себя правою рукою за грудь)... я
ее чувствую... Смерть чувствую, -- произнес он с очевидной усталостью.
-- Вот, -- заговорил опять словоохотливо Помада, -- три раны вдруг
получил, я непременно должен умереть, а пятый день не умираю.
-- Не говорите, это вам вредно, -- остановил его Райнер.
-- Нет... мне все равно. У меня здесь пуля под левой... под левым
плечом... я умру скоро... Да, через несколько часов я, наконец, умру.
-- Как вы сюда попали?
-- Я сам просил, чтобы меня оставили... тряско ехать... хуже. Все равно
где ни умереть. Этот негр, -- у него большая рана в паху... он тоже не мог
ехать...
-- От него гангренозный запах.
-- Не слышу... У меня уж нет ни вкуса, ни обоняния... Я рад, что я...
-- Вы радуетесь близкой смерти?
Помада сделал головою легкий знак согласия.
-- Мне давно надоело жить, -- начал он после долгой паузы. -- Я пустой
человек... Ничего не умел, не понимал, не нашел у людей ничего. Да я... моя
мать была полька... А вы... Я недавно слышал, что вы в инсуррекции... Не
верил... Думал, зачем вам в восстание? Да... Ну, а вот и правда... вот вы
смеялись над национальностями, а пришли умирать за них.
-- За землю и свободу крестьян.
-- Как?.. Не слыхал я.
-- Я пришел умереть не за национальную Польшу, а за Польшу, кающуюся
перед народом.
-- Да... а я так, я... Правда, я ведь ничего...
Помада слегка махнул рукой. Райнер молчал.
-- Вот видите, как я умираю... -- опять начал Помада. -- Лизавета
Егоровна думает, может быть, что я... что я и умереть не могу твердо. Вы ей
скажите, как я ``с свинцом в груди``... Ох!
Райнер еще ближе нагнулся к больному.
-- Нет, ничего... Это мне показалось смешно, что я ``с свинцом в
груди``... да больно сделалось... А впрочем, все это не то... Вот Лизавета
Егоровна... знаете? Она вас...
-- Какое это лицо! Какое это лицо посмотрело в окно? -- вскрикнул он
разом, уставив против себя здоровую руку.
Райнер посмотрел в окно: ничего не было видно, кроме набившихся на
стекла полос снега. Райнер встал, взял револьвер и вышел через сени за дверь
хаты. Буря попрежнему злилась, бросая облаками леденистого снега, и за нею
ничего не было слышно. Коченеющего лагеря не было и примет.
Райнер вернулся и снова сел возле Помады.
-- Я ведь вам десять копеек заплатил? -- проговорил больной, глядя на
Райнера. -- Да, да, я заплатил... Теперь... теперь я свою шинель...
перекрасить отдам... да... Она еще... очень хорошая... Да, а десять копеек я
заплатил...
Райнер встал, чтобы намочить свой платок и положить его на голову
впавшего в бред Помады. Когда он повернулся с компрессом к больному, ему
самому показалось, что что-то живое промелькнуло мимо окна и скрылось за
стеною.
Помада вздрогнул от компресса; быстро вскочил и напр
-- Как вы себя чувствуете, Помада? -- спросил он с участием.
Больной тяжело вздохнул и не ответил ни слова. Райнер посидел молча и
спросил:
-- Не надо ли вас перевязать?
-- Не надо, -- тихо процедил сквозь зубы Помада и попробовал
приподняться на локоть, но тотчас же закусил губы и остался в прежнем
положении. -- Не могу, -- сказал он и через две минуты с усилием добавил: --
вот где мы встретились с вами, Райнер! Ну, я при вас умру.
-- Постойте, мы возьмем вас.
-- Нет, тут вот она (Помада потрогал себя правою рукою за грудь)... я
ее чувствую... Смерть чувствую, -- произнес он с очевидной усталостью.
-- Вот, -- заговорил опять словоохотливо Помада, -- три раны вдруг
получил, я непременно должен умереть, а пятый день не умираю.
-- Не говорите, это вам вредно, -- остановил его Райнер.
-- Нет... мне все равно. У меня здесь пуля под левой... под левым
плечом... я умру скоро... Да, через несколько часов я, наконец, умру.
-- Как вы сюда попали?
-- Я сам просил, чтобы меня оставили... тряско ехать... хуже. Все равно
где ни умереть. Этот негр, -- у него большая рана в паху... он тоже не мог
ехать...
-- От него гангренозный запах.
-- Не слышу... У меня уж нет ни вкуса, ни обоняния... Я рад, что я...
-- Вы радуетесь близкой смерти?
Помада сделал головою легкий знак согласия.
-- Мне давно надоело жить, -- начал он после долгой паузы. -- Я пустой
человек... Ничего не умел, не понимал, не нашел у людей ничего. Да я... моя
мать была полька... А вы... Я недавно слышал, что вы в инсуррекции... Не
верил... Думал, зачем вам в восстание? Да... Ну, а вот и правда... вот вы
смеялись над национальностями, а пришли умирать за них.
-- За землю и свободу крестьян.
-- Как?.. Не слыхал я.
-- Я пришел умереть не за национальную Польшу, а за Польшу, кающуюся
перед народом.
-- Да... а я так, я... Правда, я ведь ничего...
Помада слегка махнул рукой. Райнер молчал.
-- Вот видите, как я умираю... -- опять начал Помада. -- Лизавета
Егоровна думает, может быть, что я... что я и умереть не могу твердо. Вы ей
скажите, как я ``с свинцом в груди``... Ох!
Райнер еще ближе нагнулся к больному.
-- Нет, ничего... Это мне показалось смешно, что я ``с свинцом в
груди``... да больно сделалось... А впрочем, все это не то... Вот Лизавета
Егоровна... знаете? Она вас...
-- Какое это лицо! Какое это лицо посмотрело в окно? -- вскрикнул он
разом, уставив против себя здоровую руку.
Райнер посмотрел в окно: ничего не было видно, кроме набившихся на
стекла полос снега. Райнер встал, взял револьвер и вышел через сени за дверь
хаты. Буря попрежнему злилась, бросая облаками леденистого снега, и за нею
ничего не было слышно. Коченеющего лагеря не было и примет.
Райнер вернулся и снова сел возле Помады.
-- Я ведь вам десять копеек заплатил? -- проговорил больной, глядя на
Райнера. -- Да, да, я заплатил... Теперь... теперь я свою шинель...
перекрасить отдам... да... Она еще... очень хорошая... Да, а десять копеек я
заплатил...
Райнер встал, чтобы намочить свой платок и положить его на голову
впавшего в бред Помады. Когда он повернулся с компрессом к больному, ему
самому показалось, что что-то живое промелькнуло мимо окна и скрылось за
стеною.
Помада вздрогнул от компресса; быстро вскочил и напр