.)).
Тем временем они перешли перелесок и остановились. Старик тихо подошел
к темным окнам хаты, присел на завалинку и стал вслушиваться.
-- Что? -- спросил его шепотом Куля.
-- Ничего... все тихо... Кто-то как будто стонет.
-- Слушай хорошенько.
-- Стонет кто-то, -- повторил Бачинский, подержав ухо у тонкой стены
хатки.
-- Ну, стучи уж.
Старик слегка постучал в стекло: ответа не было; он постучал еще и еще
раз, из хаты не было ни звука, ни оклика; даже стоны стихли.
-- Вот и делай с ними что знаешь, -- произнес Бачинский. -- Смотрите,
пан ротмистр, здесь, а я пролезу под застреху и отворю двери.
Старик сбросил чемарку и ловко заработал руками, взбираясь на заборчик.
На дворе залаяла собачонка и, выскочив в подворотню наружу, села против
ворот и жалостно взвыла. Старик, взобравшийся в эту минуту под самый гребень
застрехи, с ожесточением плюнул на выскочившего пса, послал ему сто тысяч
дьяволов и одним прыжком очутился внутри стражникова дворика.
Вслед за тем небольшие ворота тихо растворились, и Куля ушел за
Бачинским. Оставленные ими два всадника с четырьмя лошадьми в это же
мгновение приблизились и остановились под деревьями, наблюдая ворота и хату.
На лай собачонки, которая продолжала завывать, глядя на отворенные
ворота дворика, в сенных дверях щелкнула деревянная задвижка, и на пороге
показался высокий худой мужик в одном белье.
-- Ты стражник? -- спросил его Бачинский, заходя вперед своего
ротмистра.
-- Ох! стражник, пане, стражник, -- отвечал, вздыхая, крестьянин.
-- У тебя были нынче повстанцы?
-- Ох! были же, были, пане.
-- Что ж они оставили нам?
-- Ой, не знаю, пане: смилуйтесь надо мною, ничего я не знаю.
-- А москалей тут не чутно?
-- Не знаю, пане; да нет, не чутно, здесь москалей не чутно.
-- Кто ж это у тебя стонет?
-- А вот ваши, что прошли, так двух бидаков у меня сегодня покинули:
умирают совсем, несчастливые. Говорят, потычка у них была где-то с
москалями: ранены да разболелись, заслабели.
-- Ну, веди нас в хату и топи печь.
-- Идите, пане, делайте что хотите: вся ваша тут будет воля.
Кули подозвал двух повстанцев, стоявших с лошадьми, и, отдав одному из
них черное чугунное кольцо с своей руки, послал его на дорогу к командиру
отряда, а сам сел на завалинку у хатки и, сняв фуражку, задумчиво глядел на
низко ползущие темные облака.
В черных оконцах хаты блеснул слабый красноватый свет, и через минуту
на пороге сеней показался старый трубач. Опершись ладонями о притолку двери,
он посмотрел на небо и сказал:
-- Ночью будет снег, а в хате ночевать никак невозможно.
-- Отчего? -- спросил Куля.
-- Смрад нестерпимый: там двое умирают.
Куля молча поднялся и вошел через крошечные сени в тесную хату
стражника.
Маленькая хатка, до половины занятая безобразною печью, была освещена
лучиной, которая сильно дымила. В избе было очень душно и стоял сильный
запах гниющего трупа. На лавках голова к голове лежали две человеческие
фигуры, закрытые серыми суконными свитками. Куля взял со светца горящую
лучину и, подойдя с нею к одному из раненых, осторожно приподнял свитку,
закрывающую его лицо.
Сильный гангренозный запах ошиб Кулю и заставил опустить приподнятую
полу. Он постоял и, сделав усилие подавить поднимавшийся у него
Тем временем они перешли перелесок и остановились. Старик тихо подошел
к темным окнам хаты, присел на завалинку и стал вслушиваться.
-- Что? -- спросил его шепотом Куля.
-- Ничего... все тихо... Кто-то как будто стонет.
-- Слушай хорошенько.
-- Стонет кто-то, -- повторил Бачинский, подержав ухо у тонкой стены
хатки.
-- Ну, стучи уж.
Старик слегка постучал в стекло: ответа не было; он постучал еще и еще
раз, из хаты не было ни звука, ни оклика; даже стоны стихли.
-- Вот и делай с ними что знаешь, -- произнес Бачинский. -- Смотрите,
пан ротмистр, здесь, а я пролезу под застреху и отворю двери.
Старик сбросил чемарку и ловко заработал руками, взбираясь на заборчик.
На дворе залаяла собачонка и, выскочив в подворотню наружу, села против
ворот и жалостно взвыла. Старик, взобравшийся в эту минуту под самый гребень
застрехи, с ожесточением плюнул на выскочившего пса, послал ему сто тысяч
дьяволов и одним прыжком очутился внутри стражникова дворика.
Вслед за тем небольшие ворота тихо растворились, и Куля ушел за
Бачинским. Оставленные ими два всадника с четырьмя лошадьми в это же
мгновение приблизились и остановились под деревьями, наблюдая ворота и хату.
На лай собачонки, которая продолжала завывать, глядя на отворенные
ворота дворика, в сенных дверях щелкнула деревянная задвижка, и на пороге
показался высокий худой мужик в одном белье.
-- Ты стражник? -- спросил его Бачинский, заходя вперед своего
ротмистра.
-- Ох! стражник, пане, стражник, -- отвечал, вздыхая, крестьянин.
-- У тебя были нынче повстанцы?
-- Ох! были же, были, пане.
-- Что ж они оставили нам?
-- Ой, не знаю, пане: смилуйтесь надо мною, ничего я не знаю.
-- А москалей тут не чутно?
-- Не знаю, пане; да нет, не чутно, здесь москалей не чутно.
-- Кто ж это у тебя стонет?
-- А вот ваши, что прошли, так двух бидаков у меня сегодня покинули:
умирают совсем, несчастливые. Говорят, потычка у них была где-то с
москалями: ранены да разболелись, заслабели.
-- Ну, веди нас в хату и топи печь.
-- Идите, пане, делайте что хотите: вся ваша тут будет воля.
Кули подозвал двух повстанцев, стоявших с лошадьми, и, отдав одному из
них черное чугунное кольцо с своей руки, послал его на дорогу к командиру
отряда, а сам сел на завалинку у хатки и, сняв фуражку, задумчиво глядел на
низко ползущие темные облака.
В черных оконцах хаты блеснул слабый красноватый свет, и через минуту
на пороге сеней показался старый трубач. Опершись ладонями о притолку двери,
он посмотрел на небо и сказал:
-- Ночью будет снег, а в хате ночевать никак невозможно.
-- Отчего? -- спросил Куля.
-- Смрад нестерпимый: там двое умирают.
Куля молча поднялся и вошел через крошечные сени в тесную хату
стражника.
Маленькая хатка, до половины занятая безобразною печью, была освещена
лучиной, которая сильно дымила. В избе было очень душно и стоял сильный
запах гниющего трупа. На лавках голова к голове лежали две человеческие
фигуры, закрытые серыми суконными свитками. Куля взял со светца горящую
лучину и, подойдя с нею к одному из раненых, осторожно приподнял свитку,
закрывающую его лицо.
Сильный гангренозный запах ошиб Кулю и заставил опустить приподнятую
полу. Он постоял и, сделав усилие подавить поднимавшийся у него