. Подписано:
``Гижицкий``.
-- Вы хотели ехать в Польшу? -- спросил Райнер, возвращая Агате письмо
Помады, подписанное чужою фамилиею.
-- Ну да, я должна была сегодня ехать с Гижицким. Видите, у меня все
готово, -- отвечала Агата, указывая на лежавший посреди комнаты крошечный
чемоданчик и связок в кашемировом платке
-- Что ж вы там хотели делать?
-- Ходить за больными.
-- Да вы разве полька?
-- Нет, не полька.
-- Ну, сочувствуете польскому делу: аристократическому делу?
-- Ах Боже мой! Боже мой! что только они со мною делают! -- произнесла
вместо ответа Агата и, опустившись на стул, поникла головою и заплакала. --
То уговаривают, то оставляют опять на эту муку в этой проклятой конуре, --
говорила она, раздражаясь и нервно всхлипывая.
По коридору и за стенами конуры со всех сторон слышались человеческие
шаги и то любопытный шепот, то сдержанный сиплый смех.
-- Перестаньте говорить о таких вещах, -- тихо проговорил по-английски
Райнер.
-- Что мне беречь! Мне нечего терять и нечего бояться. Пусть будет все
самое гадкое. Я очень рада буду, -- отвечала по-русски и самым громким,
нервным голосом Агата.
Райнер постоял несколько секунд молча и, еще понизив голос, опять
по-английски сказал ей:
-- Поберегите же других, которым может повредить ваша неосторожность.
Девушка, прислонясь лбом к стенке дивана, старалась душить свои
рыдания, но спустя пару минут быстро откинула голову и, взглянув на Райнера
покрасневшими глазами, сказала:
-- Выйдите от меня, сделайте милость! Оставьте меня со всякими своими
советами и нравоучениями.
Райнер взял с чемодана свою шляпу и стал молча надевать калоши,
стараясь не давать пищи возрастающему раздражению Агаты.
-- Фразеры гнусные! -- проговорила она вслух, запирая на крючок свою
дверь тотчас за Райнеровой спиной. Райнера нимало не оскорбили эти обидные
слова: сердце его было полно жалости к несчастной девушке и презрения к
людям, желавшим сунуть ее куда попало для того только, чтобы спустить с
глаз.
Райнер понимал, что Агату ничто особенное не тянуло в Польшу, но что ее
склонили к этому, пользуясь ее печальным положением. Он вышел за ворота
грязного двора, постоял несколько минут и пошел, куда вели его возникавшие
соображения.
Через час Райнер вошел в комнату Красина, застав гражданина готовящимся
выйти из дома. Они поздоровались.
-- Красин, перестали ли вы думать, что я шпион? -- спросил ex abruptio
(Напрямик (лат.)) Райнер.
-- О, конечно, как вам не стыдно и говорить об этом! -- отвечал Красин.
-- Мне нужно во что бы то ни стало видеть здешнего комиссара
революционного польского правительства: помогите мне в этом.
-- Но... позвольте, Райнер... почему вы думаете, что я могу вам помочь
в этом?
-- Я это знаю.
-- Ошибаетесь.
-- Я это достоверно знаю: # 7 третьего дня виделся с # 11.
-- Вы хотите идти в восстание?
-- Да, -- тихо отвечал Райнер.
Красин подумал и походил по комнате.
-- Я тоже имею это намерение, -- сказал он, остановясь перед Райнером,
и начал качаться на своих высоких каблуках. -- Но, вы знаете, в польской
организации можно знать очень многих ниже себя, а старше себя только того,
от кого вы получили свою номинацию, а я еще не имею номинации. То есть я мог
бы ее иметь, но она мне пока еще не нужна.
--
``Гижицкий``.
-- Вы хотели ехать в Польшу? -- спросил Райнер, возвращая Агате письмо
Помады, подписанное чужою фамилиею.
-- Ну да, я должна была сегодня ехать с Гижицким. Видите, у меня все
готово, -- отвечала Агата, указывая на лежавший посреди комнаты крошечный
чемоданчик и связок в кашемировом платке
-- Что ж вы там хотели делать?
-- Ходить за больными.
-- Да вы разве полька?
-- Нет, не полька.
-- Ну, сочувствуете польскому делу: аристократическому делу?
-- Ах Боже мой! Боже мой! что только они со мною делают! -- произнесла
вместо ответа Агата и, опустившись на стул, поникла головою и заплакала. --
То уговаривают, то оставляют опять на эту муку в этой проклятой конуре, --
говорила она, раздражаясь и нервно всхлипывая.
По коридору и за стенами конуры со всех сторон слышались человеческие
шаги и то любопытный шепот, то сдержанный сиплый смех.
-- Перестаньте говорить о таких вещах, -- тихо проговорил по-английски
Райнер.
-- Что мне беречь! Мне нечего терять и нечего бояться. Пусть будет все
самое гадкое. Я очень рада буду, -- отвечала по-русски и самым громким,
нервным голосом Агата.
Райнер постоял несколько секунд молча и, еще понизив голос, опять
по-английски сказал ей:
-- Поберегите же других, которым может повредить ваша неосторожность.
Девушка, прислонясь лбом к стенке дивана, старалась душить свои
рыдания, но спустя пару минут быстро откинула голову и, взглянув на Райнера
покрасневшими глазами, сказала:
-- Выйдите от меня, сделайте милость! Оставьте меня со всякими своими
советами и нравоучениями.
Райнер взял с чемодана свою шляпу и стал молча надевать калоши,
стараясь не давать пищи возрастающему раздражению Агаты.
-- Фразеры гнусные! -- проговорила она вслух, запирая на крючок свою
дверь тотчас за Райнеровой спиной. Райнера нимало не оскорбили эти обидные
слова: сердце его было полно жалости к несчастной девушке и презрения к
людям, желавшим сунуть ее куда попало для того только, чтобы спустить с
глаз.
Райнер понимал, что Агату ничто особенное не тянуло в Польшу, но что ее
склонили к этому, пользуясь ее печальным положением. Он вышел за ворота
грязного двора, постоял несколько минут и пошел, куда вели его возникавшие
соображения.
Через час Райнер вошел в комнату Красина, застав гражданина готовящимся
выйти из дома. Они поздоровались.
-- Красин, перестали ли вы думать, что я шпион? -- спросил ex abruptio
(Напрямик (лат.)) Райнер.
-- О, конечно, как вам не стыдно и говорить об этом! -- отвечал Красин.
-- Мне нужно во что бы то ни стало видеть здешнего комиссара
революционного польского правительства: помогите мне в этом.
-- Но... позвольте, Райнер... почему вы думаете, что я могу вам помочь
в этом?
-- Я это знаю.
-- Ошибаетесь.
-- Я это достоверно знаю: # 7 третьего дня виделся с # 11.
-- Вы хотите идти в восстание?
-- Да, -- тихо отвечал Райнер.
Красин подумал и походил по комнате.
-- Я тоже имею это намерение, -- сказал он, остановясь перед Райнером,
и начал качаться на своих высоких каблуках. -- Но, вы знаете, в польской
организации можно знать очень многих ниже себя, а старше себя только того,
от кого вы получили свою номинацию, а я еще не имею номинации. То есть я мог
бы ее иметь, но она мне пока еще не нужна.
--