из мирян, прощаясь, протягивал ей руку,
спрашивала:
-- Зачем это?
"Глава четырнадцатая. НАЧАЛО КОНЦА"
Райнер выздоровел и в первый раз выехал к Евгении Петровне. Он встретил
там Лизу, Полиньку Калистратову и Помаду. Появление последнего несказанно
его удивило. Помада приехал из Москвы только несколько часов и прежде всего
отправился к Лизе. Лизы он не застал дома и приехал к Евгении Петровне, а
вещи его оставил у себя Белоярцев, который встретил его необыкновенно
приветливо и радушно, пригласил погостить у них. Белоярцев в это время хотя
и перестал почти совсем бояться Лизы и даже опять самым искренним образом
желал, чтобы ее не было в Доме, но, с одной стороны, ему хотелось, пригласив
Помаду, показать Лизе свое доброжелательство и поворот к простоте, а с
другой -- непрезентабельная фигура застенчивого и неладного Помады давала
ему возможность погулять за глаза на его счет и показать гражданам, что
вот-де у нашей умницы какие друзья.
Лиза поняла это и говорила Помаде, что он напрасно принял белоярцевское
приглашение, она находила, что лучше бы ему остановиться у Вязмитиновых, где
его знают и любят.
-- А вы, Лизавета Егоровна, уж и знать меня не хотите разве? -- отвечал
с кротким упреком Помада.
Лизе невозможно было разъяснить ему своих соображений.
Помада очень мало изменился в Москве. По крайней ветхости всего его
костюма можно было безошибочно полагать, что житье его было не сахарное. О
службе своей он разговаривал неохотно и только несколько раз принимался
рассказывать, что долги свои он уплатил все до копеечки.
-- Я бы давно был здесь, -- говорил он, -- но все должишки были.
-- Зачем же вы приехали? -- спрашивали его.
-- Так, повидаться захотелось.
-- И надолго к нам?
-- Денька два пробуду, -- отвечал Помада.
В этот день Помада обедал у Вязмитиновых и тотчас же после стола поехал
к Розанову, обещаясь к вечеру вернуться, но не вернулся. Вечером к
Вязмитиновым заехал Розанов и крайне удивился, когда ему сказали о внезапном
приезде Помады: Помада у него не был. У Вязмитиновых его ждали до полуночи и
не дождались. Лиза поехала на розановских лошадях к себе и прислала оттуда
сказать, что Помады и там нет.
-- Сирена какая-нибудь похитила, -- говорил утром Белоярцев.
На другое утро Помада явился к Розанову. Он был по обыкновению сердечен
и тепел, но Розанову показалось, что он как-то неспокоен и рассеян. Только о
Лизе он расспрашивал со вниманием, а ни город, ни положение всех других
известных ему здесь лиц не обращали на себя никакого его внимания.
-- Что ты такой странный? -- спрашивал его Розанов.
-- Я, брат, давно такой.
-- Где же ты ночевал?
-- Тут у меня родственник есть.
-- Откуда у тебя родственник взялся?
-- Давно... всегда был тут дядя... у него ночевал.
Этот день и другой затем Помада или пребывал у Вязмитиновых, или уезжал
к дяде. У Вязмитиновых он впадал в самую детскую веселость, целовал ручки
Женни и Лизы, обнимал Абрамовну, целовал Розанова и даже ни с того ни с сего
плакал.
-- Что это ты, Помада? -- спрашивал его Розанов.
-- Что? Так, Бог его знает, детские годы... старое все как-то
припомнил, и скучно расстаться с вами.
Чем его более ласкали здесь, тем он становился расстроеннее и тем чаще
у него просились на глаза слезы. Вещи свои, заключающиеся в давно изв
спрашивала:
-- Зачем это?
"Глава четырнадцатая. НАЧАЛО КОНЦА"
Райнер выздоровел и в первый раз выехал к Евгении Петровне. Он встретил
там Лизу, Полиньку Калистратову и Помаду. Появление последнего несказанно
его удивило. Помада приехал из Москвы только несколько часов и прежде всего
отправился к Лизе. Лизы он не застал дома и приехал к Евгении Петровне, а
вещи его оставил у себя Белоярцев, который встретил его необыкновенно
приветливо и радушно, пригласил погостить у них. Белоярцев в это время хотя
и перестал почти совсем бояться Лизы и даже опять самым искренним образом
желал, чтобы ее не было в Доме, но, с одной стороны, ему хотелось, пригласив
Помаду, показать Лизе свое доброжелательство и поворот к простоте, а с
другой -- непрезентабельная фигура застенчивого и неладного Помады давала
ему возможность погулять за глаза на его счет и показать гражданам, что
вот-де у нашей умницы какие друзья.
Лиза поняла это и говорила Помаде, что он напрасно принял белоярцевское
приглашение, она находила, что лучше бы ему остановиться у Вязмитиновых, где
его знают и любят.
-- А вы, Лизавета Егоровна, уж и знать меня не хотите разве? -- отвечал
с кротким упреком Помада.
Лизе невозможно было разъяснить ему своих соображений.
Помада очень мало изменился в Москве. По крайней ветхости всего его
костюма можно было безошибочно полагать, что житье его было не сахарное. О
службе своей он разговаривал неохотно и только несколько раз принимался
рассказывать, что долги свои он уплатил все до копеечки.
-- Я бы давно был здесь, -- говорил он, -- но все должишки были.
-- Зачем же вы приехали? -- спрашивали его.
-- Так, повидаться захотелось.
-- И надолго к нам?
-- Денька два пробуду, -- отвечал Помада.
В этот день Помада обедал у Вязмитиновых и тотчас же после стола поехал
к Розанову, обещаясь к вечеру вернуться, но не вернулся. Вечером к
Вязмитиновым заехал Розанов и крайне удивился, когда ему сказали о внезапном
приезде Помады: Помада у него не был. У Вязмитиновых его ждали до полуночи и
не дождались. Лиза поехала на розановских лошадях к себе и прислала оттуда
сказать, что Помады и там нет.
-- Сирена какая-нибудь похитила, -- говорил утром Белоярцев.
На другое утро Помада явился к Розанову. Он был по обыкновению сердечен
и тепел, но Розанову показалось, что он как-то неспокоен и рассеян. Только о
Лизе он расспрашивал со вниманием, а ни город, ни положение всех других
известных ему здесь лиц не обращали на себя никакого его внимания.
-- Что ты такой странный? -- спрашивал его Розанов.
-- Я, брат, давно такой.
-- Где же ты ночевал?
-- Тут у меня родственник есть.
-- Откуда у тебя родственник взялся?
-- Давно... всегда был тут дядя... у него ночевал.
Этот день и другой затем Помада или пребывал у Вязмитиновых, или уезжал
к дяде. У Вязмитиновых он впадал в самую детскую веселость, целовал ручки
Женни и Лизы, обнимал Абрамовну, целовал Розанова и даже ни с того ни с сего
плакал.
-- Что это ты, Помада? -- спрашивал его Розанов.
-- Что? Так, Бог его знает, детские годы... старое все как-то
припомнил, и скучно расстаться с вами.
Чем его более ласкали здесь, тем он становился расстроеннее и тем чаще
у него просились на глаза слезы. Вещи свои, заключающиеся в давно изв