ю.
-- Что же вы к нам никогда?
Розанов посмотрел на него с удивлением и отвечал:
-- Помилуйте, зачем же я буду ходить к вам, когда мое присутствие вас
стесняет?
Белоярцев несколько смутился и сказал:
-- Нет... Это совсем не так, Дмитрий Петрович, я именно против личности
вашей ничего не имею, а если я что-нибудь говорил в этом роде, то говорил о
несходстве в принципах.
-- Каких принципах? -- спросил Розанов.
-- Ну, мы во многом же не можем с вами согласиться ...
Розанов пожал в недоумении плечами.
-- Вы выходите из одних начал, а мы из других...
-- Позвольте, пожалуйста: я от вас всегда слыхал одно...
-- Ну да, -- то было время.
-- Вы всегда утверждали, что вы художник и вам нет дела ни до чего вне
художества: я вас не оспаривал и никогда не оспариваю. Какое мне дело до
ваших принципов?
-- Да, да, это все так, но все же ведь все наши недоразумения выходят
из-за несходства наших принципов. Мы отрицаем многое, за что стоит...
-- Э! Полноте, Белоярцев! Повторяю, что мне нет никакого дела до того,
что с вами произошел какой-то куркен-переверкен. Если между нами есть, как
вы их называете, недоразумения, так тут ни при чем ваши отрицания. Мой
приятель Лобачевский несравненно больший отрицатель, чем все вы; он даже вон
отрицает вас самих со всеми вашими хлопотами и всего ждет только от
выработки вещества человеческого мозга, но между нами нет же подобных
недоразумений. Мы не мешаем друг другу. -- Какие там особенные принципы!..
Белоярцев выносил это объяснение с спокойствием, делающим честь его
уменью владеть собою, и довел дело до того, что в первую пятницу в Доме было
нечто вроде вечерочка. Были тут и граждане, было и несколько мирян. Даже
здесь появился и приехавший из Москвы наш давний знакомый Завулонов.
Белоярцев был в самом приятном духе: каждого он приветил, каждому, кем он
дорожил хоть каплю, он попал в ноту.
-- Вот чем люди прославлялись! -- сказал он Завулонову, который
рассматривал фотографическую копию с бруниевского ``Медного змея``. --
Хороша идея!
Завулонов молча покряхтывал.
-- Родись мы с вами в то время, -- начинал Белоярцев, -- что бы...
можно сделать?
-- Все равно вас бы тогда не оценили, -- подсказывала Бертольди, не
отличавшаяся от Белоярцева во всех подобных случаях.
-- Ну и что ж такое? -- говорил Белоярцев в другом месте, защищая
какого-то мелкого газетного сотрудника, побиваемого маленьким путейским
офицером. -- Можно и сто раз смешнее написать, но что же в этом за цель? Он,
например, написал: ``свинья в ермолке``, и смешно очень, а я напишу:
``собака во фраке``, и будет еще смешнее. Вот вам и весь ваш Гоголь; вот и
весь его юмор!
Через несколько минут не менее резкий приговор был высказан и о
Шекспире.
-- А черт его знает; может быть, он был дурак.
-- Шекспир дурак!
-- Ну да, нужных мыслей у него нет. -- Про героев сочинял, что такое?
-- Шекспир дурак! -- вскрикивал, весь побагровев, путейский офицер.
-- Очень может быть. В Отелле, там какую-то бычачью ревность
изобразил... Может быть, это и дорого стоит... А что он человек бесполезный
и ничтожный -- это факт.
-- Шекспир?
-- Ну Шекспир же-с, Шекспир.
Вечер, впрочем, шел совсем без особых гражданских онеров. Только
Бертольди, когда кто-нибудь
-- Что же вы к нам никогда?
Розанов посмотрел на него с удивлением и отвечал:
-- Помилуйте, зачем же я буду ходить к вам, когда мое присутствие вас
стесняет?
Белоярцев несколько смутился и сказал:
-- Нет... Это совсем не так, Дмитрий Петрович, я именно против личности
вашей ничего не имею, а если я что-нибудь говорил в этом роде, то говорил о
несходстве в принципах.
-- Каких принципах? -- спросил Розанов.
-- Ну, мы во многом же не можем с вами согласиться ...
Розанов пожал в недоумении плечами.
-- Вы выходите из одних начал, а мы из других...
-- Позвольте, пожалуйста: я от вас всегда слыхал одно...
-- Ну да, -- то было время.
-- Вы всегда утверждали, что вы художник и вам нет дела ни до чего вне
художества: я вас не оспаривал и никогда не оспариваю. Какое мне дело до
ваших принципов?
-- Да, да, это все так, но все же ведь все наши недоразумения выходят
из-за несходства наших принципов. Мы отрицаем многое, за что стоит...
-- Э! Полноте, Белоярцев! Повторяю, что мне нет никакого дела до того,
что с вами произошел какой-то куркен-переверкен. Если между нами есть, как
вы их называете, недоразумения, так тут ни при чем ваши отрицания. Мой
приятель Лобачевский несравненно больший отрицатель, чем все вы; он даже вон
отрицает вас самих со всеми вашими хлопотами и всего ждет только от
выработки вещества человеческого мозга, но между нами нет же подобных
недоразумений. Мы не мешаем друг другу. -- Какие там особенные принципы!..
Белоярцев выносил это объяснение с спокойствием, делающим честь его
уменью владеть собою, и довел дело до того, что в первую пятницу в Доме было
нечто вроде вечерочка. Были тут и граждане, было и несколько мирян. Даже
здесь появился и приехавший из Москвы наш давний знакомый Завулонов.
Белоярцев был в самом приятном духе: каждого он приветил, каждому, кем он
дорожил хоть каплю, он попал в ноту.
-- Вот чем люди прославлялись! -- сказал он Завулонову, который
рассматривал фотографическую копию с бруниевского ``Медного змея``. --
Хороша идея!
Завулонов молча покряхтывал.
-- Родись мы с вами в то время, -- начинал Белоярцев, -- что бы...
можно сделать?
-- Все равно вас бы тогда не оценили, -- подсказывала Бертольди, не
отличавшаяся от Белоярцева во всех подобных случаях.
-- Ну и что ж такое? -- говорил Белоярцев в другом месте, защищая
какого-то мелкого газетного сотрудника, побиваемого маленьким путейским
офицером. -- Можно и сто раз смешнее написать, но что же в этом за цель? Он,
например, написал: ``свинья в ермолке``, и смешно очень, а я напишу:
``собака во фраке``, и будет еще смешнее. Вот вам и весь ваш Гоголь; вот и
весь его юмор!
Через несколько минут не менее резкий приговор был высказан и о
Шекспире.
-- А черт его знает; может быть, он был дурак.
-- Шекспир дурак!
-- Ну да, нужных мыслей у него нет. -- Про героев сочинял, что такое?
-- Шекспир дурак! -- вскрикивал, весь побагровев, путейский офицер.
-- Очень может быть. В Отелле, там какую-то бычачью ревность
изобразил... Может быть, это и дорого стоит... А что он человек бесполезный
и ничтожный -- это факт.
-- Шекспир?
-- Ну Шекспир же-с, Шекспир.
Вечер, впрочем, шел совсем без особых гражданских онеров. Только
Бертольди, когда кто-нибудь