омашний, -- говорила Каверина.
-- Да, но театр требует расходов. -- Нет, надо придумать что-нибудь
другое, что бы было занимательно и не стоило денег.
-- Вот что сделаем, -- говорил он на другой вечер, -- составим живые
картины.
-- Опять же нужны расходы.
-- В том-то и дело, что никаких расходов не нужно: мы такие картины
составим. Например, торг невольницами; пир диких; похищение сабинянок... Да
мало ли можно придумать таких картин, где не нужно никаких расходов?
Женщины, выслушав это предложение, так и залились истерическим хохотом.
Это обидело Белоярцева. Он встал с своего места и, пройдясь по зале,
заметил:
-- Вот то-то и есть, что у нас от слова-то очень далеко до дела. На
словах вот мы отрицаемся важных чувств, выдуманных цивилизациею, а на деле
какой-нибудь уж чисто ложный стыд сейчас нас и останавливает.
Женщины рассмеялись еще искреннее.
Белоярцев прошелся во время продолжавшегося хохота по комнате и,
рассмеявшись сам над своим предложением, обратил все это в шутку.
А то он обратился к женщинам с упреком, что они живут даром и никого не
любят.
-- Что же делать, когда не любится? -- отвечала Ступина. -- Давайте
кого любить! Некого любить: нет людей по сердцу.
-- Ну да, вот то-то и есть, что вам ``по сердцу`` нужно, -- отвечал с
неудовольствием Белоярцев.
-- А то как же.
-- А вы любите по разуму, по долгу, по обязанности.
-- По какой это обязанности?
-- По весьма простой обязанности. По обязанности теснее соединять людей
в наш союз, по обязанности поддерживать наши принципы.
-- Так это, Белоярцев, будет служба, а не любовь.
-- Ну пускай и служба.
Женщины наотрез отказались от такой службы, и только одна Бертольди
говорила, что это надо обсудить.
-- А сами вы разве так каждую женщину подряд можете любить? -- спросила
Ступина.
-- Разумеется, -- отвечал Белоярцев.
Ступина сделала презрительную гримаску и замолчала.
Белоярцев дулся несколько дней после этого разговора и высказывал, что
во всяком деле ему с часу на час все приходится убеждаться, что его не
понимают. В утешение Белоярцева судьба послала одно внешнее обстоятельство.
В один прекрасный день он получил по городской почте письмо, в котором
довольно красивым женским почерком было выражено, что слух о женском приюте,
основанном им, Белоярцевым, разнесся повсюду и обрадовал не одно угнетенное
женское сердце; что имя его будет более драгоценным достоянием истории, чем
имена всех людей, величаемых ею героями и спасителями; что с него только
начинается новая эпоха для лишенных всех прав и обессиленных воспитанием
русских женщин и т.п. -- Далее автор письма сообщал, что она девушка, что ей
девятнадцатый год, что ее отец рутинист, мать ханжа, а братья бюрократы, что
из нее делают куклу, тогда как она чувствует в себе много силы, энергии и
желания жить жизнью самостоятельной. Она поясняла, что готова на все, чтобы
избавиться от своего тяжелого положения, и просила у Белоярцева совета. В
конце письма был адрес, по которому ответ через горничную автора мог дойти
по назначению.
Письмо это было написано по-французски, а как Белоярцев не умел
свободно справляться с этим языком, то его читала и переводила Каверина. Ее
же Белоярцев просил перевести на французский язык и переписать составленный
им ответ. Ответ этот был нарочито велик, поло
-- Да, но театр требует расходов. -- Нет, надо придумать что-нибудь
другое, что бы было занимательно и не стоило денег.
-- Вот что сделаем, -- говорил он на другой вечер, -- составим живые
картины.
-- Опять же нужны расходы.
-- В том-то и дело, что никаких расходов не нужно: мы такие картины
составим. Например, торг невольницами; пир диких; похищение сабинянок... Да
мало ли можно придумать таких картин, где не нужно никаких расходов?
Женщины, выслушав это предложение, так и залились истерическим хохотом.
Это обидело Белоярцева. Он встал с своего места и, пройдясь по зале,
заметил:
-- Вот то-то и есть, что у нас от слова-то очень далеко до дела. На
словах вот мы отрицаемся важных чувств, выдуманных цивилизациею, а на деле
какой-нибудь уж чисто ложный стыд сейчас нас и останавливает.
Женщины рассмеялись еще искреннее.
Белоярцев прошелся во время продолжавшегося хохота по комнате и,
рассмеявшись сам над своим предложением, обратил все это в шутку.
А то он обратился к женщинам с упреком, что они живут даром и никого не
любят.
-- Что же делать, когда не любится? -- отвечала Ступина. -- Давайте
кого любить! Некого любить: нет людей по сердцу.
-- Ну да, вот то-то и есть, что вам ``по сердцу`` нужно, -- отвечал с
неудовольствием Белоярцев.
-- А то как же.
-- А вы любите по разуму, по долгу, по обязанности.
-- По какой это обязанности?
-- По весьма простой обязанности. По обязанности теснее соединять людей
в наш союз, по обязанности поддерживать наши принципы.
-- Так это, Белоярцев, будет служба, а не любовь.
-- Ну пускай и служба.
Женщины наотрез отказались от такой службы, и только одна Бертольди
говорила, что это надо обсудить.
-- А сами вы разве так каждую женщину подряд можете любить? -- спросила
Ступина.
-- Разумеется, -- отвечал Белоярцев.
Ступина сделала презрительную гримаску и замолчала.
Белоярцев дулся несколько дней после этого разговора и высказывал, что
во всяком деле ему с часу на час все приходится убеждаться, что его не
понимают. В утешение Белоярцева судьба послала одно внешнее обстоятельство.
В один прекрасный день он получил по городской почте письмо, в котором
довольно красивым женским почерком было выражено, что слух о женском приюте,
основанном им, Белоярцевым, разнесся повсюду и обрадовал не одно угнетенное
женское сердце; что имя его будет более драгоценным достоянием истории, чем
имена всех людей, величаемых ею героями и спасителями; что с него только
начинается новая эпоха для лишенных всех прав и обессиленных воспитанием
русских женщин и т.п. -- Далее автор письма сообщал, что она девушка, что ей
девятнадцатый год, что ее отец рутинист, мать ханжа, а братья бюрократы, что
из нее делают куклу, тогда как она чувствует в себе много силы, энергии и
желания жить жизнью самостоятельной. Она поясняла, что готова на все, чтобы
избавиться от своего тяжелого положения, и просила у Белоярцева совета. В
конце письма был адрес, по которому ответ через горничную автора мог дойти
по назначению.
Письмо это было написано по-французски, а как Белоярцев не умел
свободно справляться с этим языком, то его читала и переводила Каверина. Ее
же Белоярцев просил перевести на французский язык и переписать составленный
им ответ. Ответ этот был нарочито велик, поло