ава корешком вверх может расти?
-- А вот же растет, и тветы у нее под землей тветут.
Помада опять охнул и махнул рукой, удерживая смех, причинявший ему
боль.
-- Что? не веришь? А полисада-трава вон и совсем без корня.
-- Полно, Николавна, не смеши.
-- Я и не на смех это говорю. Есть всякие травы. Например, теперь, кто
хорошо знается, опять находит лепестан-траву. Такая мокрая трава называется.
Что ты ее больше сушишь, то она больше мокнет.
-- Ох, будет, Николавна, -- вздор какой ты рассказываешь.
-- Нет, друг ты мой, не вздор это, не вздор. Есть всякие травы на
свете, есть и в травках-то своя разница. Иная трава больше стоит у Господа,
а другая -- меньше. Иная одно определение от Бога имеет, а иная и два, и
три, и несколько. Есть вот трава, так называется Адамова голова. Растет она
возле сильных, рамедных болот кустиками, по пяти и по девяти листов. Растет
она в четыре вершка, вот эстакенькая вот будет. -- Старуха показала вершка
четыре от столика. -- Твет у этой травы алый, алый, вроде даже как синий. И
когда она расцветает, страсть тут как хороша бывает. И этую траву рвут со
крестом, говоря отчу и помилуй мя, Боже, -- или же каких других тридцать
молитв святых. Этой-то вот травой что можно сделать на свете! Все ею можно
сделать. Этой травой пользуют испорченного человека, или у кого нет плоду
детям, то дать той женщине пить, -- сейчас от этого будет плод. Если ж опять
кто хочет видеть дьявола, то пусть возьмет он корень этой травы и положит
его на сорок дней за престол, а потом возьмет, ушьет в ладанку да при себе и
носит, -- только чтоб во всякой чистоте -- то и увидит он дьяволов воздушных
и водяных... Или опять на случай приостановления мельницы, то вода
остановится, где только пожелаешь. Это трава богатая, любимая у Бога травка,
и называется эта травка во всех травах царь... Спишь, родной?
Старуха нагнулась к больному, который сладко уснул под ее говор,
перекрестила его три раза древним большим крестом и, свернувшись ежичком на
оттоманке, уснула тем спокойным сном, каким вряд ли нам с вами, читатель,
придется засыпать в ее лета.
"Глава десятая. ЛЕТНЕЕ УТРО"
Стояло серое летнее утро. Туч на небе не было, но и солнце не
выглядывало, воздух едва колебался тихими, несмелыми порывами чрезмерно
теплого ветерка. Такие летние утра в серединной России необыкновенно
благоприятно действуют на всякое живое существо, до изнеможения согретое
знойными днями. Таким утрам обыкновенно предшествуют теплые безлунные ночи,
хорошо знакомые охотникам на перепелов. Чудные дела делаются с этой птицей в
такие чудесные ночи! Всегда падкий на сладострастную приманку, перепел тут
как будто совсем одуревает от неукротимых влечений своего крошечного
организма. Заслышав манящий клик залегшего в хлебах вабильщика, он мигом
срывается с места и мчится на роковое свидание, толкаясь серою головкою о
розовые корешки растущих хлебов. Только расставишь сетку, только уляжешься и
начнешь вабить, подражая голосу перепелки, а уж где-то, загончика за два, за
три, откликается пернатый Дон-Жуан. В другое время, в светлую лунную ночь,
его все-таки нужно поманывать умненечко, осторожно, соображая предательский
звук с расстоянием жертвы; а в теплые безлунные ночи, предшествующие серым
дням, птица совершенно ошалевает от сладострастья. Тут не нужно с нею
никакой ост
-- А вот же растет, и тветы у нее под землей тветут.
Помада опять охнул и махнул рукой, удерживая смех, причинявший ему
боль.
-- Что? не веришь? А полисада-трава вон и совсем без корня.
-- Полно, Николавна, не смеши.
-- Я и не на смех это говорю. Есть всякие травы. Например, теперь, кто
хорошо знается, опять находит лепестан-траву. Такая мокрая трава называется.
Что ты ее больше сушишь, то она больше мокнет.
-- Ох, будет, Николавна, -- вздор какой ты рассказываешь.
-- Нет, друг ты мой, не вздор это, не вздор. Есть всякие травы на
свете, есть и в травках-то своя разница. Иная трава больше стоит у Господа,
а другая -- меньше. Иная одно определение от Бога имеет, а иная и два, и
три, и несколько. Есть вот трава, так называется Адамова голова. Растет она
возле сильных, рамедных болот кустиками, по пяти и по девяти листов. Растет
она в четыре вершка, вот эстакенькая вот будет. -- Старуха показала вершка
четыре от столика. -- Твет у этой травы алый, алый, вроде даже как синий. И
когда она расцветает, страсть тут как хороша бывает. И этую траву рвут со
крестом, говоря отчу и помилуй мя, Боже, -- или же каких других тридцать
молитв святых. Этой-то вот травой что можно сделать на свете! Все ею можно
сделать. Этой травой пользуют испорченного человека, или у кого нет плоду
детям, то дать той женщине пить, -- сейчас от этого будет плод. Если ж опять
кто хочет видеть дьявола, то пусть возьмет он корень этой травы и положит
его на сорок дней за престол, а потом возьмет, ушьет в ладанку да при себе и
носит, -- только чтоб во всякой чистоте -- то и увидит он дьяволов воздушных
и водяных... Или опять на случай приостановления мельницы, то вода
остановится, где только пожелаешь. Это трава богатая, любимая у Бога травка,
и называется эта травка во всех травах царь... Спишь, родной?
Старуха нагнулась к больному, который сладко уснул под ее говор,
перекрестила его три раза древним большим крестом и, свернувшись ежичком на
оттоманке, уснула тем спокойным сном, каким вряд ли нам с вами, читатель,
придется засыпать в ее лета.
"Глава десятая. ЛЕТНЕЕ УТРО"
Стояло серое летнее утро. Туч на небе не было, но и солнце не
выглядывало, воздух едва колебался тихими, несмелыми порывами чрезмерно
теплого ветерка. Такие летние утра в серединной России необыкновенно
благоприятно действуют на всякое живое существо, до изнеможения согретое
знойными днями. Таким утрам обыкновенно предшествуют теплые безлунные ночи,
хорошо знакомые охотникам на перепелов. Чудные дела делаются с этой птицей в
такие чудесные ночи! Всегда падкий на сладострастную приманку, перепел тут
как будто совсем одуревает от неукротимых влечений своего крошечного
организма. Заслышав манящий клик залегшего в хлебах вабильщика, он мигом
срывается с места и мчится на роковое свидание, толкаясь серою головкою о
розовые корешки растущих хлебов. Только расставишь сетку, только уляжешься и
начнешь вабить, подражая голосу перепелки, а уж где-то, загончика за два, за
три, откликается пернатый Дон-Жуан. В другое время, в светлую лунную ночь,
его все-таки нужно поманывать умненечко, осторожно, соображая предательский
звук с расстоянием жертвы; а в теплые безлунные ночи, предшествующие серым
дням, птица совершенно ошалевает от сладострастья. Тут не нужно с нею
никакой ост