был совершенно русский и даже сам не считал себя поляком . Отец
на него не имел никакого влияния, и если что в нем отражалось от его детской
семейной жизни, то это разве влияние матери, которая жила вечными упованиями
на справедливость рока.
И, следуя строго
Печальной отчизны примеру,
В надежду на Бога
Хранила все детскую веру.
Но как бы там ни было, а только Помаду в меревском дворе так, ни за что
ни про что, а никто не любил. До такой степени не любили его, что когда он,
протащившись мокрый по двору, простонал у двери: ``отворите Бога ради
скорее``, столяр Алексей, слышавший этот стон с первого раза, заставил его
простонать еще десять раз, прежде чем протянул с примостка руку и отсунул
клямку.
-- Епифаньку, сделай милость, пошли, Алексей, -- простонал снова
Помада, перенося за порог ногу.
-- Спит Епифанька. Где теперь вставать ребенку, -- отвечал столяр,
посылающий этого же Епифаньку ночью за шесть верст к своей разлапушке.
-- Побуди, Бога ради, -- я расшибся насмерть.
-- Где так?
-- О Господи! да полно тебе расспрашивать, -- побуди, говорю.
Столяр стал чесаться, а Помада пошел в свои апартаменты.
В первой комнате, имевшей три шага в квадрате, у него стоял ушат с
водой, плетеный стул с продавленной плетенкой и мочальная швабра. Тут же
выходило устье варистой печи, задернутое полоской диконького, пестрого
ситца, навешенного на шнурочке. Во второй комнате стояла желтая деревянная
кроватка, покрытая кашемировым одеялом, с одною подушкою в довольно грязной
наволочке, черный столик с большою круглою чернильницею синего стекла, полки
с книгами, три стула и старая, довольно хорошая оттоманка, на которой
обыкновенно, заезжая к Помаде, спал лекарь Розанов.
Кандидат как вошел, так и упал на кровать и громко вскрикнул от ужасной
боли в плече и колене.
Долго лежал он, весь мокрый, охая и стоная, прежде чем на пороге
показался Епифанька и недовольным тоном пробурчал:
-- Что вам нужно?
-- Где ты бываешь, паршивый? -- сквозь зубы проговорил Помада.
-- Где? Напрасно не сидел для вас всю ночь.
-- Стащи с меня сапоги.
Мальчик глянул на сапоги и сказал:
-- Где это так вобрались?
-- Я расшибся; потише Бога ради.
Вволю накричался Помада, пока его раздел Епифанька, и упал без памяти
на жесткий тюфяк. В обед пришла костоправка, старушка-однодворка. Стали
будить Помаду, но он ничего не слыхал. У него был глубокий обморок, вслед за
которым почти непосредственно начался жестокий бред и страшный пароксизм
лихорадки. Такое состояние у больного не прекращалось целые сутки;
костоправка растерялась и не знала, что делать. На другое утро доложили
камергерше, что учитель ночью где-то расшибся и лежит теперь без ума, без
разума. Та испугалась и послала в город за Романовым, а между тем старуха,
не предвидя никакой возможности разобрать, что делается в плечевом
сочленении под высоко поднявшеюся опухолью, все ``вспаривала`` больному
плечо разными травками да муравками. Не нашли Розанова в городе, -- был
где-то на следствии, а Помада все оставался в прежнем состоянии, переходя из
лихорадки в обморок, а из обморока в лихорадку. И страшно стонал он, и
хотелось ему метаться, но при первом движении нестерпимая боль останавливала
его, и он снова впадал в беспамятство.
На третьи сутки, в то са
на него не имел никакого влияния, и если что в нем отражалось от его детской
семейной жизни, то это разве влияние матери, которая жила вечными упованиями
на справедливость рока.
И, следуя строго
Печальной отчизны примеру,
В надежду на Бога
Хранила все детскую веру.
Но как бы там ни было, а только Помаду в меревском дворе так, ни за что
ни про что, а никто не любил. До такой степени не любили его, что когда он,
протащившись мокрый по двору, простонал у двери: ``отворите Бога ради
скорее``, столяр Алексей, слышавший этот стон с первого раза, заставил его
простонать еще десять раз, прежде чем протянул с примостка руку и отсунул
клямку.
-- Епифаньку, сделай милость, пошли, Алексей, -- простонал снова
Помада, перенося за порог ногу.
-- Спит Епифанька. Где теперь вставать ребенку, -- отвечал столяр,
посылающий этого же Епифаньку ночью за шесть верст к своей разлапушке.
-- Побуди, Бога ради, -- я расшибся насмерть.
-- Где так?
-- О Господи! да полно тебе расспрашивать, -- побуди, говорю.
Столяр стал чесаться, а Помада пошел в свои апартаменты.
В первой комнате, имевшей три шага в квадрате, у него стоял ушат с
водой, плетеный стул с продавленной плетенкой и мочальная швабра. Тут же
выходило устье варистой печи, задернутое полоской диконького, пестрого
ситца, навешенного на шнурочке. Во второй комнате стояла желтая деревянная
кроватка, покрытая кашемировым одеялом, с одною подушкою в довольно грязной
наволочке, черный столик с большою круглою чернильницею синего стекла, полки
с книгами, три стула и старая, довольно хорошая оттоманка, на которой
обыкновенно, заезжая к Помаде, спал лекарь Розанов.
Кандидат как вошел, так и упал на кровать и громко вскрикнул от ужасной
боли в плече и колене.
Долго лежал он, весь мокрый, охая и стоная, прежде чем на пороге
показался Епифанька и недовольным тоном пробурчал:
-- Что вам нужно?
-- Где ты бываешь, паршивый? -- сквозь зубы проговорил Помада.
-- Где? Напрасно не сидел для вас всю ночь.
-- Стащи с меня сапоги.
Мальчик глянул на сапоги и сказал:
-- Где это так вобрались?
-- Я расшибся; потише Бога ради.
Вволю накричался Помада, пока его раздел Епифанька, и упал без памяти
на жесткий тюфяк. В обед пришла костоправка, старушка-однодворка. Стали
будить Помаду, но он ничего не слыхал. У него был глубокий обморок, вслед за
которым почти непосредственно начался жестокий бред и страшный пароксизм
лихорадки. Такое состояние у больного не прекращалось целые сутки;
костоправка растерялась и не знала, что делать. На другое утро доложили
камергерше, что учитель ночью где-то расшибся и лежит теперь без ума, без
разума. Та испугалась и послала в город за Романовым, а между тем старуха,
не предвидя никакой возможности разобрать, что делается в плечевом
сочленении под высоко поднявшеюся опухолью, все ``вспаривала`` больному
плечо разными травками да муравками. Не нашли Розанова в городе, -- был
где-то на следствии, а Помада все оставался в прежнем состоянии, переходя из
лихорадки в обморок, а из обморока в лихорадку. И страшно стонал он, и
хотелось ему метаться, но при первом движении нестерпимая боль останавливала
его, и он снова впадал в беспамятство.
На третьи сутки, в то са