с собой
делать, но добрая камергерша позвала его как-то к себе и сказала:
-- Monsieur Pomada! (Господин Помада! (фр.)) Если вы не имеете никаких
определенных планов насчет себя, то не хотите ли вы пока заняться с
Леночкой? Она еще мала, серьезно учить ее рано еще, но вы можете ее так,
шутя... ну, понимаете... поучивать, читать ей чистописание... Я, право,
дурно говорю по-русски, но вы меня понимаете?
Помада отозвался, что совершенно понимает, и остался читать девочке
чистописание.
``А тем временем, -- думал он, -- что-нибудь и опять трафится``.
Так опять уплыл год и другой, и Юстин Помада все читал чистописание. В
это время камергерша только два раза имела с ним разговор, касавшийся его
личности. В первый раз, через год после отправления внучка, она объявила
Помаде, что она приказала управителю расчесть его за прошлый год по сту
пятидесяти рублей, прибавив при этом:
-- Вы сами, monsieur Помада, знаете, что за Леночку нельзя платить
столько, сколько я платила за Теодора.
А во второй раз, опять через год, она сказала ему, что намерена
освежить стены в доме новыми бумажками и потому просит его перейти на
некоторое время в конторский флигель. Юстина Помаду перевели в два дощатые
чулана, устроенные при столярной в конторском флигеле, и так он тут и
остался на застольной, несмотря на то, что стены его бывших комнат в доме
уже второй раз подговаривались, чтобы их после трех лет снова освежили
бумажками. А тем временем в село перевели нового священника с молодой
дочкой. Бахарев летом стал жить в деревне, Помада познакомился с ним на
охоте и сделался ежедневным посетителем бахаревского дома. И семья
священника и семья Бахарева не питали к Помаде особенного расположения, но
привыкли к нему как-то и считали его своим человеком. Помада был этим очень
доволен и по нежности своей натуры насмерть привязался ко всем членам этих
семейств совершенно безразличною привязанностью. Он любил и самого
прямодушного Бахарева, и его пискливую половину, и слабонервную Зину, и
пустую Софи, и матушку попадью, и веселого отца Александра, посвящавшего все
свое свободное время изобретению perpetuum mobile (Вечного двигателя
(Лат.)).Особым расположением Помады пользовался только один уездный врач,
Дмитрий Петрович Романов, лекарь cum euximia laude (Букв.: с высшей похвалой
(лат.)). Он был лет на пять старее кандидата, составил себе в уезде весьма
мудреную репутацию и имел неотразимый авторитет над Юстином Помадой. Помада
часто с ним споривал и возмущался против его ``грубых положений``, но очень
хорошо знал, что после его матери Розанов единственное лицо в мире, которое
его любит, и сам любил его без меры. Управитель ненавидел Помаду Бог весть
за что, и дворня его тоже не любила. Даже столярный ученик, пятнадцатилетний
мальчик Епифанька, отряженный для услуг Помаде, ненавидел его от всего
сердца и повиновался только из страха, что неравно наедет лекарь и оттаскает
его, Епифаньку, за виски. Кого бы вы ни спросили о Помаде, какой он человек?
-- стар и мал ответит только: ``так, из поляков``, и словно в этом ``из
поляков`` высказывалось категорическое обвинение Помады в таком проступке,
после которого о нем уж и говорить не стоило. А в существе-то Помаду никак
нельзя было и назвать поляком. Выросши в России и воспитавшись в русских
училищах, он
делать, но добрая камергерша позвала его как-то к себе и сказала:
-- Monsieur Pomada! (Господин Помада! (фр.)) Если вы не имеете никаких
определенных планов насчет себя, то не хотите ли вы пока заняться с
Леночкой? Она еще мала, серьезно учить ее рано еще, но вы можете ее так,
шутя... ну, понимаете... поучивать, читать ей чистописание... Я, право,
дурно говорю по-русски, но вы меня понимаете?
Помада отозвался, что совершенно понимает, и остался читать девочке
чистописание.
``А тем временем, -- думал он, -- что-нибудь и опять трафится``.
Так опять уплыл год и другой, и Юстин Помада все читал чистописание. В
это время камергерша только два раза имела с ним разговор, касавшийся его
личности. В первый раз, через год после отправления внучка, она объявила
Помаде, что она приказала управителю расчесть его за прошлый год по сту
пятидесяти рублей, прибавив при этом:
-- Вы сами, monsieur Помада, знаете, что за Леночку нельзя платить
столько, сколько я платила за Теодора.
А во второй раз, опять через год, она сказала ему, что намерена
освежить стены в доме новыми бумажками и потому просит его перейти на
некоторое время в конторский флигель. Юстина Помаду перевели в два дощатые
чулана, устроенные при столярной в конторском флигеле, и так он тут и
остался на застольной, несмотря на то, что стены его бывших комнат в доме
уже второй раз подговаривались, чтобы их после трех лет снова освежили
бумажками. А тем временем в село перевели нового священника с молодой
дочкой. Бахарев летом стал жить в деревне, Помада познакомился с ним на
охоте и сделался ежедневным посетителем бахаревского дома. И семья
священника и семья Бахарева не питали к Помаде особенного расположения, но
привыкли к нему как-то и считали его своим человеком. Помада был этим очень
доволен и по нежности своей натуры насмерть привязался ко всем членам этих
семейств совершенно безразличною привязанностью. Он любил и самого
прямодушного Бахарева, и его пискливую половину, и слабонервную Зину, и
пустую Софи, и матушку попадью, и веселого отца Александра, посвящавшего все
свое свободное время изобретению perpetuum mobile (Вечного двигателя
(Лат.)).Особым расположением Помады пользовался только один уездный врач,
Дмитрий Петрович Романов, лекарь cum euximia laude (Букв.: с высшей похвалой
(лат.)). Он был лет на пять старее кандидата, составил себе в уезде весьма
мудреную репутацию и имел неотразимый авторитет над Юстином Помадой. Помада
часто с ним споривал и возмущался против его ``грубых положений``, но очень
хорошо знал, что после его матери Розанов единственное лицо в мире, которое
его любит, и сам любил его без меры. Управитель ненавидел Помаду Бог весть
за что, и дворня его тоже не любила. Даже столярный ученик, пятнадцатилетний
мальчик Епифанька, отряженный для услуг Помаде, ненавидел его от всего
сердца и повиновался только из страха, что неравно наедет лекарь и оттаскает
его, Епифаньку, за виски. Кого бы вы ни спросили о Помаде, какой он человек?
-- стар и мал ответит только: ``так, из поляков``, и словно в этом ``из
поляков`` высказывалось категорическое обвинение Помады в таком проступке,
после которого о нем уж и говорить не стоило. А в существе-то Помаду никак
нельзя было и назвать поляком. Выросши в России и воспитавшись в русских
училищах, он