несчастии.
Юстин Помада только один раз горевал во все время университетского
курса. Это было, когда он получил от старого друга своей матери письмо за
черной печатью, а тяжелой посылкой образок Остробрамской Божией матери,
которой его поручала, умирая, покойная страдалица. Но потом опять все пошло
своим порядком по-старому. Юстин Помада ходил на лекции, давал уроки и был
снова тем же детски наивным и беспечным ``Корнишоном``, каким его всегда
знали товарищи, давшие ему эту кличку. В основе его беспечности лежала
непоколебимая вера в судьбу, поддерживавшая в нем самые неясные и самые
смелые надежды.
-- Все это вздор перед вечностью, -- говорил он товарищам, указывавшим
ему на худой сапог или лопнувший под мышкою сюртук. Помада оставался
спокойным даже тогда, когда инспектор, завидев его лопнувший сюртук,
командовал ему:
-- Извольте отправиться на двое суток в карцер за этот беспорядок.
Так Юстин Помада окончил курс и получил кандидатский диплом.
Надо было куда-нибудь пристраиваться. На первый раз это очень поразило
Помаду. Потом он и здесь успокоился, решил, что пока он еще поживет уроками,
а тем временем что-нибудь да подвернется.
И точно, тем временем подвернулась вот какая оказия. Встретил Помаду на
улице тот самый инспектор, который так часто сажал его в карцер за
прорванный под мышками сюртук, да и говорит:
-- Не хотите ли вы места брать? Очень, очень хорошее место: у очень
богатой дамы одного мальчика приготовить в пажеский корпус. Юстин Помада так
и подпрыгнул. Не столько его обрадовало место, сколько нечаянность этого
предложения, в которой он видел давно ожидаемую им заботливость судьбы.
Место было точно хорошее: Помаде давали триста рублей, помещение, прислугу и
все содержание у помещицы, вдовы камергера, Меревой. Он мигом собрался и
``пошил`` себе ``цивильный`` сюртук, ``брюндели``, пальто и отправился, как
говорят в Харькове, ``в Россию``, в известное нам село Мерево. Это было семь
лет перед тем, как мы встретились с Юстином Помадою под частоколом
бахаревского сада.
Два года промелькнули для Помады, как один день счастливый. Другой в
его положении, может быть, нашел бы много неприятного, другого задевали бы и
высокомерное, несколько презрительное третирование камергерши, и совершенное
игнорирование его личности жирным управителем из дворовых, и холопское
нахальство камергерской прислуги, и неуместные шутки барчонка, но Помада
ничего этого не замечал. Его пленяли поля, то цветущие и колеблющиеся
переливами зреющих хлебов, то блестящие девственною чистотою белого снега, и
он жил да поживал, любя эти поля и читая получавшиеся в камергерском доме по
заведенному исстари порядку журналы, которых тоже по исстари заведенному
порядку никто в целом доме никогда не читал. А ``тем временем`` ученик
Помады пришел в подобающий возраст, и толстый управитель стал собираться в
Петербург для представления его в пажеский корпус. Старуха камергерша давно
никуда не выезжала и почти никого не принимала к себе, находя всех соседей
людьми, недостойными ее знакомства. С нею жили три компаньонки, внучек,
которого приготовлял в корпус Помада, и внучка, девочка лет семи. Мать этих
детей, расставшись с мужем, ветрилась где-то за границей, и о ней здесь
никто не думал.
С отъездом ученика в Питер Помада было опять призадумался, что
Юстин Помада только один раз горевал во все время университетского
курса. Это было, когда он получил от старого друга своей матери письмо за
черной печатью, а тяжелой посылкой образок Остробрамской Божией матери,
которой его поручала, умирая, покойная страдалица. Но потом опять все пошло
своим порядком по-старому. Юстин Помада ходил на лекции, давал уроки и был
снова тем же детски наивным и беспечным ``Корнишоном``, каким его всегда
знали товарищи, давшие ему эту кличку. В основе его беспечности лежала
непоколебимая вера в судьбу, поддерживавшая в нем самые неясные и самые
смелые надежды.
-- Все это вздор перед вечностью, -- говорил он товарищам, указывавшим
ему на худой сапог или лопнувший под мышкою сюртук. Помада оставался
спокойным даже тогда, когда инспектор, завидев его лопнувший сюртук,
командовал ему:
-- Извольте отправиться на двое суток в карцер за этот беспорядок.
Так Юстин Помада окончил курс и получил кандидатский диплом.
Надо было куда-нибудь пристраиваться. На первый раз это очень поразило
Помаду. Потом он и здесь успокоился, решил, что пока он еще поживет уроками,
а тем временем что-нибудь да подвернется.
И точно, тем временем подвернулась вот какая оказия. Встретил Помаду на
улице тот самый инспектор, который так часто сажал его в карцер за
прорванный под мышками сюртук, да и говорит:
-- Не хотите ли вы места брать? Очень, очень хорошее место: у очень
богатой дамы одного мальчика приготовить в пажеский корпус. Юстин Помада так
и подпрыгнул. Не столько его обрадовало место, сколько нечаянность этого
предложения, в которой он видел давно ожидаемую им заботливость судьбы.
Место было точно хорошее: Помаде давали триста рублей, помещение, прислугу и
все содержание у помещицы, вдовы камергера, Меревой. Он мигом собрался и
``пошил`` себе ``цивильный`` сюртук, ``брюндели``, пальто и отправился, как
говорят в Харькове, ``в Россию``, в известное нам село Мерево. Это было семь
лет перед тем, как мы встретились с Юстином Помадою под частоколом
бахаревского сада.
Два года промелькнули для Помады, как один день счастливый. Другой в
его положении, может быть, нашел бы много неприятного, другого задевали бы и
высокомерное, несколько презрительное третирование камергерши, и совершенное
игнорирование его личности жирным управителем из дворовых, и холопское
нахальство камергерской прислуги, и неуместные шутки барчонка, но Помада
ничего этого не замечал. Его пленяли поля, то цветущие и колеблющиеся
переливами зреющих хлебов, то блестящие девственною чистотою белого снега, и
он жил да поживал, любя эти поля и читая получавшиеся в камергерском доме по
заведенному исстари порядку журналы, которых тоже по исстари заведенному
порядку никто в целом доме никогда не читал. А ``тем временем`` ученик
Помады пришел в подобающий возраст, и толстый управитель стал собираться в
Петербург для представления его в пажеский корпус. Старуха камергерша давно
никуда не выезжала и почти никого не принимала к себе, находя всех соседей
людьми, недостойными ее знакомства. С нею жили три компаньонки, внучек,
которого приготовлял в корпус Помада, и внучка, девочка лет семи. Мать этих
детей, расставшись с мужем, ветрилась где-то за границей, и о ней здесь
никто не думал.
С отъездом ученика в Питер Помада было опять призадумался, что