рава из-за частокола бахаревского сада, и раздавшимся тотчас же залпом из
пяти ружей. Лошади храпнули, метнулись в сторону, и, прежде чем Помада мог
что-нибудь сообразить, взвившаяся на дыбы пристяжная подобрала его под себя
и, обломив утлые перила, вместе с ним свалилась с моста в реку.
-- Что такое? что такое? -- Режьте скорей постромки, -- крикнул
Бахарев, подскочив к испуганным лошадям и держа за повод дрожащую коренную,
между тем как упавшая пристяжная барахталась, стоя по брюхо в воде, с
оторванным поводом и одною только постромкою.
Набежали люди, благополучно свели с моста тарантас и вывели, не входя
вовсе в воду, упавшую пристяжную.
-- Водить ее, водить теперь, гонять: она напилась воды горячая! --
кричал старый кавалерист.
-- Слушаем, батюшка, погоняем.
-- Слушаем! что наделали? Черти!
-- Мы, Егор Николаевич, выслушамши ваше приказание...
-- Что приказание? -- кричал рассерженный и сконфуженный старик.
-- Так как было ваше на то приказание.
-- Какое мое приказание? -- Такого приказания не было.
-- Выпалить приказывали-с.
-- Выпалить -- ну что же! Где я приказывал выпалить? -- Я приказал
салют сделать, как с моста сведут, а вы...
-- Не спопашились, Егор Николаевич.
Тем и кончилось дело на чистом воздухе. В большой светлой зале
сконфуженного Егора Николаевича встретил улыбающийся Гловацкий.
-- Ну что, обморок небось? -- спросил его вполголоса Бахарев.
-- Ничего, ничего, -- отвечал Гловацкий, -- все уж прошло; дети
умываться пошли. Все прошло.
-- Ну-у, -- Бахарев перекрестился и, проговорив: -- слава в вышних
Богу, что на земле мир, -- бросил на стол свою фуражку.
-- Угораздило же тебя выдумать такую штуку; хорошо, что тем все и
кончилось, -- смеясь, заметил Гловацкий.
-- И не говори лучше! Черт их знал, что они и этого не сумеют.
-- Да этого нужно было ожидать.
-- Ну, полно, -- знаешь: и на Машку бывает промашка. Пойдем-ка к детям.
А дети-то!
-- Что дети?
-- Большие совсем.
-- Дождались, Петр Пустынник.
-- Дождались, драбант, дождались.
Старики пошли коридором на женскую половину и просидели там до полночи.
В двенадцать часов поужинали, повторив полный обед, и разошлись спать по
своим комнатам. Во всем доме разом погасли все огни, и все заснули мертвым
сном, кроме одной Ольги Сергеевны, которая долго молилась в своей спальне,
потом внимательно осмотрела в ней все закоулочки и, отзыбнув дверь в комнату
приехавших девиц, тихонько проговорила:
-- Лизочка, нет ли у тебя моей Матузалевны?
Но Лизочка уже спала как убитая и, к крайнему затруднению матери,
ничего ей не ответила.
"Глава девятая. УНИВЕРСИТЕТСКИЙ АНТИК ПРОШЛОГО ДЕСЯТИЛЕТИЯ"
Как только кандидат Юстин Помада пришел в состояние, в котором был
способен сознать, что в самом деле в жизни бывают неожиданные и довольно
странные случаи, он отодвинулся от мокрой сваи и хотел идти к берегу, но
жестокая боль в плече и в боку тотчас же остановила его.
Он снова обхватил ослизшую, мокрую сваю и, прислонясь к ней лбом,
остановился в почти бесчувственном состоянии. Платье его было все мокро; он
стоял в холодной воде по самый живот, и ноги его крепко увязли в илистой
грязи, покрывающей дно Рыбницы. На небе начинало сереть, и по воде
заклубился легонький парок. Помада дрожал
пяти ружей. Лошади храпнули, метнулись в сторону, и, прежде чем Помада мог
что-нибудь сообразить, взвившаяся на дыбы пристяжная подобрала его под себя
и, обломив утлые перила, вместе с ним свалилась с моста в реку.
-- Что такое? что такое? -- Режьте скорей постромки, -- крикнул
Бахарев, подскочив к испуганным лошадям и держа за повод дрожащую коренную,
между тем как упавшая пристяжная барахталась, стоя по брюхо в воде, с
оторванным поводом и одною только постромкою.
Набежали люди, благополучно свели с моста тарантас и вывели, не входя
вовсе в воду, упавшую пристяжную.
-- Водить ее, водить теперь, гонять: она напилась воды горячая! --
кричал старый кавалерист.
-- Слушаем, батюшка, погоняем.
-- Слушаем! что наделали? Черти!
-- Мы, Егор Николаевич, выслушамши ваше приказание...
-- Что приказание? -- кричал рассерженный и сконфуженный старик.
-- Так как было ваше на то приказание.
-- Какое мое приказание? -- Такого приказания не было.
-- Выпалить приказывали-с.
-- Выпалить -- ну что же! Где я приказывал выпалить? -- Я приказал
салют сделать, как с моста сведут, а вы...
-- Не спопашились, Егор Николаевич.
Тем и кончилось дело на чистом воздухе. В большой светлой зале
сконфуженного Егора Николаевича встретил улыбающийся Гловацкий.
-- Ну что, обморок небось? -- спросил его вполголоса Бахарев.
-- Ничего, ничего, -- отвечал Гловацкий, -- все уж прошло; дети
умываться пошли. Все прошло.
-- Ну-у, -- Бахарев перекрестился и, проговорив: -- слава в вышних
Богу, что на земле мир, -- бросил на стол свою фуражку.
-- Угораздило же тебя выдумать такую штуку; хорошо, что тем все и
кончилось, -- смеясь, заметил Гловацкий.
-- И не говори лучше! Черт их знал, что они и этого не сумеют.
-- Да этого нужно было ожидать.
-- Ну, полно, -- знаешь: и на Машку бывает промашка. Пойдем-ка к детям.
А дети-то!
-- Что дети?
-- Большие совсем.
-- Дождались, Петр Пустынник.
-- Дождались, драбант, дождались.
Старики пошли коридором на женскую половину и просидели там до полночи.
В двенадцать часов поужинали, повторив полный обед, и разошлись спать по
своим комнатам. Во всем доме разом погасли все огни, и все заснули мертвым
сном, кроме одной Ольги Сергеевны, которая долго молилась в своей спальне,
потом внимательно осмотрела в ней все закоулочки и, отзыбнув дверь в комнату
приехавших девиц, тихонько проговорила:
-- Лизочка, нет ли у тебя моей Матузалевны?
Но Лизочка уже спала как убитая и, к крайнему затруднению матери,
ничего ей не ответила.
"Глава девятая. УНИВЕРСИТЕТСКИЙ АНТИК ПРОШЛОГО ДЕСЯТИЛЕТИЯ"
Как только кандидат Юстин Помада пришел в состояние, в котором был
способен сознать, что в самом деле в жизни бывают неожиданные и довольно
странные случаи, он отодвинулся от мокрой сваи и хотел идти к берегу, но
жестокая боль в плече и в боку тотчас же остановила его.
Он снова обхватил ослизшую, мокрую сваю и, прислонясь к ней лбом,
остановился в почти бесчувственном состоянии. Платье его было все мокро; он
стоял в холодной воде по самый живот, и ноги его крепко увязли в илистой
грязи, покрывающей дно Рыбницы. На небе начинало сереть, и по воде
заклубился легонький парок. Помада дрожал