Соня Бахарева. Она
несколько похожа на сестру Зину и несколько напоминает Лизу, но все-таки она
более сестра Зины, чем Лизы. У нее очень хорошие каштановые волосы и
очаровательный свеженький ротик. Вообще, это барышня, каких много: существо
мелочно самолюбивое, тирански жестокое и сентиментально мечтательное. Такое
существо, которое пока растет, так ничего в нем нет, а вырастет, станет ни
швец, ни жнец, ни в дуду игрец. Против Сони и дочери священника сидит на
зеленой муравке человек лет двадцати восьми или тридцати; на нем парусинное
пальто, такие же панталоны и пикейный жилет с турецкими букетами, а на
голове ветхая студенческая фуражка с голубым околышем и просаленным дном.
Это кандидат юридических наук Юстин Феликсович Помада. Наружность кандидата
весьма симпатична, но очень непрезентабельна: он невысок ростом, сутул, с
широкою впалой грудью, огромными красными руками и большою головою с
волосами самого неопределенного цвета. Эта голова составляет самую резкую
особенность всей фигуры Юстина Помады: она у него постоянно как будто падает
и в этом падении тянет его то в ту, то в другую сторону, без всякого на то
соизволения ее владельца.
Все это общество, сидя против меревского моста, ожидало наших героинь,
и некоторые из его членов уже начинали терять терпение.
-- Верно, не приедут сегодня, -- заметила матушка попадья, опасаясь,
чтобы батрачка без нее не поставила квасить неочередный кубан.
-- Очень может быть, -- поддержала ее Ольга Сергеевна, по мнению
которой ни один разумный человек вечером не должен был оставаться над водою.
-- Вовсе этого не может быть, -- возразил Бахарев. -- Сестра пишет, что
они выедут тотчас после обеда; значит, уж если считать самое позднее, так
это будет часа в четыре, в пять. Тут около пятидесяти верст; ну, пять часов
проедут и будут.
-- А может быть, раздумали, -- слабо возразила Ольга Сергеевна.
-- Не может этого быть, потому что это было бы глупо, а Агния дурить не
охотница.
-- В дороге что-нибудь могло случиться скорее, -- проговорил сквозь
зубы Гловацкий.
-- Это так; это могло случиться: лошади и экипаж сделали большую
дорогу, а у Никиты Пустосвята ветер в башке ходит, -- не осмотрел, наверное.
-- Верхового не послать ли-с навстречу? -- предложил Перепелицын.
-- Ну... подождем часочек еще: если не будет их, тогда нужно будет
послать.
-- Чем посылать, так лучше ж самим ехать, -- опять процедил Гловацкий.
-- И то правда. Только если мы с Петром Лукичом уедем, так ты, Нарциз,
смотри! Не моргай тут... действуй. Чтоб все, как говорил... понимаешь:
хлопс-хлопс, и готово.
-- Понимаю-с.
-- То-то, а то ведь там небось в носки жарят.
-- Как можно-с?
-- Ну да, толкуй: можно-с... Эх, Зина, Алексея-то твоего нет!
-- Да, нет, -- простонала Зина.
-- Чудак, право, какой! Семейная, можно сказать, радость, а он
запропастился.
Зина глубоко вздохнула, склонила набок головку и, скручивая пальчиками
кисточку своей мантилии, печально обиженным тоном снова простонала:
-- Я уж к этому давно привыкла.
-- Давно-о? -- спросил старик.
-- Да. Это всегда так. Стоит мне пожелать чего-нибудь от мужа, и этого
ни за что не будет.
-- Что ты вздор-то говоришь, матушка! Алексей мужик добрый, честный, а
ты ему жена, а не метресса какая-нибудь, что он тебе на зло все будет
несколько похожа на сестру Зину и несколько напоминает Лизу, но все-таки она
более сестра Зины, чем Лизы. У нее очень хорошие каштановые волосы и
очаровательный свеженький ротик. Вообще, это барышня, каких много: существо
мелочно самолюбивое, тирански жестокое и сентиментально мечтательное. Такое
существо, которое пока растет, так ничего в нем нет, а вырастет, станет ни
швец, ни жнец, ни в дуду игрец. Против Сони и дочери священника сидит на
зеленой муравке человек лет двадцати восьми или тридцати; на нем парусинное
пальто, такие же панталоны и пикейный жилет с турецкими букетами, а на
голове ветхая студенческая фуражка с голубым околышем и просаленным дном.
Это кандидат юридических наук Юстин Феликсович Помада. Наружность кандидата
весьма симпатична, но очень непрезентабельна: он невысок ростом, сутул, с
широкою впалой грудью, огромными красными руками и большою головою с
волосами самого неопределенного цвета. Эта голова составляет самую резкую
особенность всей фигуры Юстина Помады: она у него постоянно как будто падает
и в этом падении тянет его то в ту, то в другую сторону, без всякого на то
соизволения ее владельца.
Все это общество, сидя против меревского моста, ожидало наших героинь,
и некоторые из его членов уже начинали терять терпение.
-- Верно, не приедут сегодня, -- заметила матушка попадья, опасаясь,
чтобы батрачка без нее не поставила квасить неочередный кубан.
-- Очень может быть, -- поддержала ее Ольга Сергеевна, по мнению
которой ни один разумный человек вечером не должен был оставаться над водою.
-- Вовсе этого не может быть, -- возразил Бахарев. -- Сестра пишет, что
они выедут тотчас после обеда; значит, уж если считать самое позднее, так
это будет часа в четыре, в пять. Тут около пятидесяти верст; ну, пять часов
проедут и будут.
-- А может быть, раздумали, -- слабо возразила Ольга Сергеевна.
-- Не может этого быть, потому что это было бы глупо, а Агния дурить не
охотница.
-- В дороге что-нибудь могло случиться скорее, -- проговорил сквозь
зубы Гловацкий.
-- Это так; это могло случиться: лошади и экипаж сделали большую
дорогу, а у Никиты Пустосвята ветер в башке ходит, -- не осмотрел, наверное.
-- Верхового не послать ли-с навстречу? -- предложил Перепелицын.
-- Ну... подождем часочек еще: если не будет их, тогда нужно будет
послать.
-- Чем посылать, так лучше ж самим ехать, -- опять процедил Гловацкий.
-- И то правда. Только если мы с Петром Лукичом уедем, так ты, Нарциз,
смотри! Не моргай тут... действуй. Чтоб все, как говорил... понимаешь:
хлопс-хлопс, и готово.
-- Понимаю-с.
-- То-то, а то ведь там небось в носки жарят.
-- Как можно-с?
-- Ну да, толкуй: можно-с... Эх, Зина, Алексея-то твоего нет!
-- Да, нет, -- простонала Зина.
-- Чудак, право, какой! Семейная, можно сказать, радость, а он
запропастился.
Зина глубоко вздохнула, склонила набок головку и, скручивая пальчиками
кисточку своей мантилии, печально обиженным тоном снова простонала:
-- Я уж к этому давно привыкла.
-- Давно-о? -- спросил старик.
-- Да. Это всегда так. Стоит мне пожелать чего-нибудь от мужа, и этого
ни за что не будет.
-- Что ты вздор-то говоришь, матушка! Алексей мужик добрый, честный, а
ты ему жена, а не метресса какая-нибудь, что он тебе на зло все будет