м месте!
-- Ну, уж половину соврала. Я с ней говорила и из глаз ее вижу, что она
ничего не знает и в помышлении не имеет.
-- Да ведь я и не докладала, что она чем-нибудь тут причинна, а я
только...
-- Врешь, докладывала.
-- Нет, матушка, верно говорю: не докладывала я ничего о ней, а только
докладала точно, что он это, как взойдет в храм Божий, так уставит в нее
свои бельмы поганые и так и не сводит.
-- Глядеть никому нельзя запретить, а если другое что...
-- Нет, другого прочего до сих пор точно, что уж не замечала, так не
замечала, и греха брать на себя не хочу.
-- А что Дорофея?
-- Трезвонит-с.
-- Г-м! Усмирилась?
-- Нет-с. И ни вот капельной капельки.
-- Все свое.
-- Умру, говорит, а правду буду говорить. Мне, говорит, сработать на
себя ничего некогда, пусть казначею за покупками посылают. На то она,
говорит, казначея, на то есть лошади, а я не кульер какой-нибудь, чтоб
летать. Нравная женщина!
-- Я ее успокою.
-- Владыке, говорит, буду жаловаться. Хочет в другой монастырь
проситься.
-- Что-о! в другой монастырь?
-- Да-с. Так рассуждала.
-- В другой монастырь! А! ну посмотрим, как ее переведут в другой
монастырь. Разуй меня и иди спать, -- добавила игуменья.
Лиза повернулась на кровати и шепнула:
-- Вон оно мещанство-то!
-- Да, -- также шепотом отвечала Женни, и девушки, завернувшись в
одеяло, обнялись друг с другом. А мать Агния тихо вошла, перекрестила их,
поцеловала в головы, потом тихо перешла за перегородку, упала на колени и
начала читать положенную монастырским уставом полунощницу.
"Глава восьмая. РОДНЫЕ ЛИПЫ"
Село Мерево отстоит сорок верст от губернского города и семь от
уездного, в котором отец Гловацкой служит смотрителем уездного училища. Село
Мерево стоит на самой почтовой дороге. В нем около двухсот крестьянских
дворов, каменная церковь и два помещичьи дома. Один из господских домов,
построенный на крутом, обрывистом берегу реки, принадлежит вдове камергера
Мерева, а другой, утопающий в зелени сада, разросшегося на роскошной почве
лугового берега реки Рыбницы, кавалерийскому полковнику и местному уездному
предводителю дворянства, Егору Николаевичу Бахареву. Деревня вытянута по обе
стороны реки, и как раз против сада Бахаревых, доходящего до самого берега,
через реку есть мост.
Был девятый час вечера. Если б я был поэт, да еще хороший поэт, я бы
непременно описал вам, каков был в этот вечер воздух и как хорошо было в
такое время сидеть на лавочке под высоким частоколом бахаревского сада,
глядя на зеркальную поверхность тихой реки и запоздалых овец, с блеянием
перебегавших по опустевшему мосту. Кругом тихо-тихо, и все надвигается
сгущающийся сумрак, а между тем как-то все видишь: только все предметы
принимают какие-то гигантские размеры, какие-то фантастические образы.
Верстовой столб представляется великаном и совсем как будто идет, как будто
вот-вот нагонит; надбрежная ракита смотрит горою, и запоздалая овца,
торопливо перебегающая по разошедшимся половицам моста, так хорошо и так
звонко стучит своими копытками, что никак не хочется верить, будто есть
люди, равнодушные к красотам природы, люди, способные то же самое
чувствовать, сидя вечером на каменном порожке инвалидного дома, что
чувствуешь
-- Ну, уж половину соврала. Я с ней говорила и из глаз ее вижу, что она
ничего не знает и в помышлении не имеет.
-- Да ведь я и не докладала, что она чем-нибудь тут причинна, а я
только...
-- Врешь, докладывала.
-- Нет, матушка, верно говорю: не докладывала я ничего о ней, а только
докладала точно, что он это, как взойдет в храм Божий, так уставит в нее
свои бельмы поганые и так и не сводит.
-- Глядеть никому нельзя запретить, а если другое что...
-- Нет, другого прочего до сих пор точно, что уж не замечала, так не
замечала, и греха брать на себя не хочу.
-- А что Дорофея?
-- Трезвонит-с.
-- Г-м! Усмирилась?
-- Нет-с. И ни вот капельной капельки.
-- Все свое.
-- Умру, говорит, а правду буду говорить. Мне, говорит, сработать на
себя ничего некогда, пусть казначею за покупками посылают. На то она,
говорит, казначея, на то есть лошади, а я не кульер какой-нибудь, чтоб
летать. Нравная женщина!
-- Я ее успокою.
-- Владыке, говорит, буду жаловаться. Хочет в другой монастырь
проситься.
-- Что-о! в другой монастырь?
-- Да-с. Так рассуждала.
-- В другой монастырь! А! ну посмотрим, как ее переведут в другой
монастырь. Разуй меня и иди спать, -- добавила игуменья.
Лиза повернулась на кровати и шепнула:
-- Вон оно мещанство-то!
-- Да, -- также шепотом отвечала Женни, и девушки, завернувшись в
одеяло, обнялись друг с другом. А мать Агния тихо вошла, перекрестила их,
поцеловала в головы, потом тихо перешла за перегородку, упала на колени и
начала читать положенную монастырским уставом полунощницу.
"Глава восьмая. РОДНЫЕ ЛИПЫ"
Село Мерево отстоит сорок верст от губернского города и семь от
уездного, в котором отец Гловацкой служит смотрителем уездного училища. Село
Мерево стоит на самой почтовой дороге. В нем около двухсот крестьянских
дворов, каменная церковь и два помещичьи дома. Один из господских домов,
построенный на крутом, обрывистом берегу реки, принадлежит вдове камергера
Мерева, а другой, утопающий в зелени сада, разросшегося на роскошной почве
лугового берега реки Рыбницы, кавалерийскому полковнику и местному уездному
предводителю дворянства, Егору Николаевичу Бахареву. Деревня вытянута по обе
стороны реки, и как раз против сада Бахаревых, доходящего до самого берега,
через реку есть мост.
Был девятый час вечера. Если б я был поэт, да еще хороший поэт, я бы
непременно описал вам, каков был в этот вечер воздух и как хорошо было в
такое время сидеть на лавочке под высоким частоколом бахаревского сада,
глядя на зеркальную поверхность тихой реки и запоздалых овец, с блеянием
перебегавших по опустевшему мосту. Кругом тихо-тихо, и все надвигается
сгущающийся сумрак, а между тем как-то все видишь: только все предметы
принимают какие-то гигантские размеры, какие-то фантастические образы.
Верстовой столб представляется великаном и совсем как будто идет, как будто
вот-вот нагонит; надбрежная ракита смотрит горою, и запоздалая овца,
торопливо перебегающая по разошедшимся половицам моста, так хорошо и так
звонко стучит своими копытками, что никак не хочется верить, будто есть
люди, равнодушные к красотам природы, люди, способные то же самое
чувствовать, сидя вечером на каменном порожке инвалидного дома, что
чувствуешь